Глава 20
Утро после потери — это всегда серая, безжизненная зона, где реальность кажется размытой, а каждый звук — слишком реальным.
Майкл не спал — я понимаю это, как только вижу мешки под его глазами и напряжённые сосуды. Весь остаток ночи он просидел на краю узкой больничной койки, вслушиваясь в моё неровное дыхание. Не со мной — не обнимал, не прижимал. Он вернулся на стул. Я знаю, что для него, человека системы, чей мир строился на «обнаружить и обезвредить», это было худшим поражением. Пропущенная цель. Своя собственная.
Он никогда не промахивается.
А я никогда не падаю духом.
Но вот к чему мы пришли: оба идём по неизведанному пути, спотыкаясь на каждом камушке.
Майкл берёт рекомендации врача, сам заполняет документы, сам советуется, сам собирает мои вещи. Я где-то пропадаю, в воспоминаниях о тянущих болях в пояснице, которые списывала на сбой гормонов.
Мы едем домой, где никто не нарушает безмолвие, будто ещё не всё потеряно, но вина уже лежит на наших плечах. Я выхожу из машины. Время раннее, но солнце печёт через костюм... тот костюм, на котором следы от бойни. Майкл догоняет меня, его ладонь ложится на мою поясницу, будто страхуя от падения. Но оно уже произошло.
— Прими душ, любовь моя, — целует он меня в лоб.
Я застываю посередине гостиной. Ноги будто прибиты к полу, взгляд скользит по дивану, лестнице и спальне, где всё это произошло. Произошло то, что не случилось.
Майкл вдруг подхватывает меня на руки и ведёт в ванную, поняв, что я не сдвинусь с мёртвой точки. Он раздевает меня, затем снимает с себя одежду и ведёт нас под душ. Тёплые капли освежают кожу, тем самым отрезвляя, и пребывать в реальности становится тяжелее. Его ладони распределяют гранатовый гель по моему телу с лёгким нажимом. Он делает мне массаж, чтобы снять напряжение. Но оно где-то внутри — вокруг сердца или в самом нём.
Я начинаю смывать гель, сердце стучит, мысли работают усерднее. Майкл справляется первым, выходит из душа и вытирается полотенцем. Он ждёт меня, держа другое, сухое полотенце, но я хриплю ему:
— Можешь оставить меня немного? Я сама справлюсь.
Он с нежеланием кивает, мускулы на груди перекатываются, и он уходит.
Я прислоняю лоб к стене душевой, закрываю глаза, ладонь ложится на живот. Я не уверена, что чувствую. Полное опустошение. Слёзы падают, сливаясь с душем, но даже это не помогает. Становится хуже: сложнее дышать, горе наваливается, как кирпичи на плечи. Вес, с которым мне жить.
После душа я привожу себя в порядок, замазывая усталость, чтобы сыграть самую болезненную роль в своей жизни. Майкл приготовил мне завтрак, но меня тошнит. Я отказываюсь, выходя к машине, и ему ничего не остаётся, кроме как побежать за мной.
— Ни слова, — повторяю я в машине. — Сегодня мы «выжившие», которым повезло.
Он с раздражением сжимает руль, но послушно кивает. Я прибавляю громкость песни The Night We Met — Lord Huron, впервые игнорируя текст.
Вокруг госпиталя пахнет стерильностью и надеждой. Мы поднимаемся по лестнице, встречаем Грейс. Она выглядит разбитой, уговаривая Холли, что всё будет в порядке, но та — в полном ужасе после похищения. Сейчас Грейс теряет ещё одну ниточку, связывавшую её с нормальной жизнью.
Я обнимаю Грейс, мои пальцы судорожно цепляются за её плечо. Это не просто жест поддержки — я сама держусь, чтобы не упасть. Мне вдруг хочется найти в ней опору, разрыдаться и всё рассказать. Она ведь поймёт... Грейс всегда понимает. Просто...
— Грейс, она взрослая девочка. Разберётся, — утешаю её я, когда Холли уже скрылась подальше от нас.
Мы входим в палату Джейса. Моё сердце едва не выпрыгивает из груди, я держусь твёрдо, без лишних эмоций. А вот Майкл срывается при виде близкого человека под аппаратом ИВЛ. Это становится последней каплей. Для него эти трубки и капельницы — визуальное воплощение его беспомощности. Джейс лежит там — изувеченный, на грани, — и это очень похоже на то, что Майкл чувствует по отношению ко мне... к нашей роковой ночи.
— Чёрт, что за хрень?.. — мчится он к аппаратам.
Я могу слышать его мысли: «Только не снова. Только не ещё одна смерть». И я молюсь, чтобы ничего подобного нам больше не пришлось пережить.
— Майкл… — хрип Грейс заставляет его замереть.
Раздражение ползёт по косточкам, я становлюсь нервной, поэтому прекращаю это:
— Сокол! — цепляюсь за его локоть, ногти больно впиваются в кожу.
Этот физический укол приводит его в чувство. Он отступает, поджав губы. Моё лицо остаётся бесстрастным, но меня всю трясёт. Никто не заподозрит неладное, когда мы все переживаем за Джейса. Мы понимаем, что жизнь — это песок, утекающий сквозь пальцы, сколько бы ты ни тренировался его удерживать.
В коридоре мы обнимаемся, отбиваем кулаки друг другу и слабо улыбаемся, держась вместе. Вместе... но впервые я чувствую себя одинокой. Настолько, что перестаю воспринимать Майкла как своего парня.
— Ты едва не выдал нас в палате, — ворчу я, спускаясь по лестнице.
— Там капельницы... Не могу их видеть. Мне кажется, что если я отвернусь, кто-то снова исчезнет. Сначала Лия, потом… — он запинается, но взгляд исподтишка скользит к моему животу. — А теперь Джейс. Проклятье.
Мы идём к машине, мои каблуки строго стучат. Я не сбавляю шаг, говоря:
— Мы живы, Майкл. Это всё, что у нас есть на сегодня. Поехали за оружием. Или на тренировку. Нам нужно работать, чтобы не сойти с ума.
Майкл замирает возле машины, дверь которой открыл для меня. Я закрыта для него сейчас, закрылась на все замки, пряча потерю даже от самой себя.
— Подожди... тебе нужен отдых. Никаких тренировок.
— Мне нужно выпустить пар. Я здорова.
Он глотает ком в горле, размышляет. В его взгляде заметна борьба между желанием отгородить меня от физических нагрузок и желанием уступить ради моего же спокойствия.
— Поехали, принцесса, — касается моей ладони он, целует в щёку. — Но пообещай: если станет совсем хреново — ты скажешь.
Я ничего не отвечаю. Забираю у него из рук ключи, сажусь в машину и завожу её. Мне нужно разбить себя к ночи, чтобы отключиться и не думать. Впереди у нас долгие месяцы в тени того самого пепла, который ещё вчера был для нас будущим.
Вместо поединка Майкл уговаривает меня на стрельбу. Он договаривается, предоставляя мне полный карт-бланш. И я выпускаю свою злость, ненависть. Мишень — это Уоллер, его армия ублюдков и все те, кто помог ему совершить столько преступлений. Надеюсь, вы горите в аду.
На следующее утро я с трудом ем кашу с бананом. Майкл практически сюсюкается со мной, не отпускает, пока я не доем. Что-то в его поведении начинает трещать по швам. Особенно когда он выхватывает ключи из моего кулака, сказав, что сядет за руль сам.
Мы приезжаем в больницу, и одна хорошая новость смягчает раны: Джейс жив, «как огурчик», и идёт на поправку.
Впрочем, это нельзя назвать полным облегчением. Это лишь временная отсрочка, создающая иллюзию, что мы вернёмся к привычному образу жизни.
Уже ночью мы лежим в кровати. Я на спине, беспрерывно смотрю в потолок. Майкл обнимает меня руками и ногами, лицо зарыто в мою шею.
— Джейс жив. Мы все в сборе. Кэтлин, пожалуйста, расскажи Грейс, — умоляет он, будто это как-то повлияет на наше положение. — Она...
— Она что? — огрызаюсь я, устав это слушать. — Что, Майкл?
Он шумно выдыхает мне в шею, зарывшись глубже, будто пытается спрятаться.
— Она твоя подруга. Грейс поможет тебе с эмоциями и...
— А ты мой парень! Ты не можешь мне помочь?
Он молчит. Возможно, у него есть больше аргументов, чем «она твоя подруга», но сейчас я не хочу этого внимания, не хочу огласки, не хочу лишней ответственности.
Майкл укрывает меня одеялом, целует в щёку, ладонями поглаживает меня по телу и шепчет что-то приятное, что-то красивое, чтобы задобрить меня. Я засыпаю, чувствуя, как он прячет меня в своей груди.
***
Через пару дней мы получаем известие об ещё одной смерти. Не такой суровой, не такой «безвыборной», но всё же. Аннет Девис скончалась от передозировки. Сама наглоталась, потому что в ночь перед бойней Кристофер был с Грейс. Вот и вся её цель — жизнь ради власти, а не ради себя.
Мне рассказывает об этом Майкл. Осторожно, словно прощупывая почву, медленно подбирая слова. Но после наших потерь это не кажется концом света. Аннет изначально играла с тем, что редко заканчивается хорошо: с жизнью, любовью и деньгами. Играла с судьбой — своей и чужой.
Больше всего меня подкосило то, что Грейс впала в депрессию. Она привязала себя к этому чувству вины, к мысли о том, что они с Аннет планировали однажды трезво поговорить, но этому не суждено было случиться. Не та история, не тот шанс, не тот путь. Грейс никогда не было предначертано спасти такую, как Девис. Из произошедшего нельзя вынести ничего, кроме опыта. Грейс часто возвращается к истокам, где людей ещё можно спасти, выслушать, помочь им измениться. Только мир — это не вишнёвый сад с плюшевыми медвежатами. Мы не в силах менять людей под себя, даже из самых добрых побуждений.
Я пытаюсь позвонить Грейс, приехать, несмотря на собственную ситуацию (от которой я открещиваюсь всеми силами), но Кристофер напрочь блокирует любые идеи. Говорит, что справится сам: присмотрит, даст ей всё необходимое, позаботится. Твердит, что мы должны дать ей пространство. Спорить с Кристофером? Нет, спасибо. Мы убьём друг друга, если я не отступлю. Сейчас она — его главная ответственность, и ничья больше.
Отчасти у меня нет сил бороться. Я лишний раз убедилась: не рассказывать им о выкидыше было правильным решением. У них своё горе, наслоившееся поверх прошлого. Эта полоса жизни захлестнула всех, подтверждая теорию: в борьбе за власть нет выхода и нет победы — только временное затишье, пока ты держишь ситуацию под контролем.
Несмотря на изнеможение, я нахожу в себе искру... и чертовски бешусь. Бешусь, думая о том, как Грейс рыдает в подушку из-за этого «забытого прошлого». Меня выворачивает. Желудок сжимается до тошноты. Я, чёрт возьми, потеряла ребёнка в той бойне, а Грейс оплакивает ту, которая мечтала приставить дуло пистолета к её виску. Мой ребёнок — и смерть Аннет? Серьёзно? Зубы сводит от несправедливости.
А возможно, я сама загоняю себя в этот узкий круг, доводя себя до предела, до этих эгоистичных мыслей. Наверное, неосознанно хочу, чтобы мою боль услышали. Потому что, в отличие от меня, решившей быть сильной и молчаливой, о печали Грейс знают все. И никто не откажет ей в поддержке. Грейс это заслужила — столько раз она выручала других. Просто... эта боль сжигает меня изнутри, словно в отместку за то, что я не уберегла «своё».
Я не плачу. Ни одной слезы с того дня в больнице. Максимум — попытка зажмуриться, напрячь дыхание, чтобы выпустить эту тяжесть, но ничего. Красные глаза, напряжение и гнев за то, что не могу преодолеть барьер в собственной голове. Я чувствую себя неисправной, «неправильной»... Разве таких выбирают? Разве этого достоин Майкл, который каждый день сдувает с меня пылинки? Я не хочу оставаться в стороне, но меня парализует мысль: вдруг в один день его настигнет осознание, что из-за моего вечного «Я боец» я могу загубить наши мечты о семье?
Я... боюсь, что меня не выберут снова. Боюсь, что меня оставят.
Майкл превращается в тень, которая постоянно движется вокруг меня, создавая иллюзию порядка. Он не говорит о том, что мы потеряли, — он говорит о цифрах, рецептах и графиках.
— Я заехал в госпиталь, забрал твои анализы. Врачи говорят, показатели приходят в норму, — расставляет он на столе контейнеры из ресторана. — Заказал тебе говядину на пару и овощи. Там всё проверено, никакой химии. Тебе нужно восстанавливать уровень железа в крови.
— Э-э... да, — выдавливаю улыбку я. — Спасибо.
Я хожу за ним по пятам, потирая ладони, подбирая момент, чтобы прижаться к нему. Когда Майкл поворачивается, чтобы взять тарелки, я обнимаю его со спины. Сердце гремит так, будто я разучилась с ним общаться. Он оборачивается, чтобы поцеловать меня в губы, а затем снова занимается едой. Словно я — пункт в его списке дел, который нужно отметить галочкой «обласкана».
Майкл покупает мне целый арсенал витаминов. Каждое утро я вижу на тумбочке стакан воды и ровную горсть таблеток. Это его способ «починить» меня. Сделать так, чтобы я снова стала той Кэтлин, которая не подводит. И я послушно глотаю их, даже если меня подташнивает от одного запаха еды. Я стараюсь быть полезной. Стараюсь вернуть ему ту, в которую он влюбился, — целую, исправную.
Я ловлю его взгляды, когда он думает, что я не вижу. В них нет осуждения, там — бесконечная работа мысли. Он планирует, проверяет оружие, созванивается с Шоном, обсуждает с Кристофером безопасность периметра. Майкл всегда в деле. И я бросаюсь в это дело вместе с ним, хватаюсь за любую возможность помочь, подать обойму, съездить с ним в Академию. Я буквально заглядываю ему в рот, готовая выполнить любой приказ, лишь бы он не почувствовал, что я стала балластом.
Внутри меня всё кричит: «Посмотри на меня! Я всё ещё здесь, я справляюсь, видишь?»
Я боюсь тишины. Мы не говорим о произошедшем, и я не знаю, что на самом деле происходит между нами. Я стараюсь касаться его руки, когда мы сталкиваемся на кухне, проверяя — не отстранится ли он от моей «неправильности»?
Майкл принимает это. Он обнимает меня, целует в лоб, но его мысли всегда на шаг впереди — в делах, в защите, в логике. Он даёт мне это внимание, как лекарство по расписанию, но я чувствую, что мы оба играем в опасную игру.
Мы строим карточный домик на ветру. Так заняты «нормализацией», что не замечаем, как эта сама нормальность превращается в камеру-одиночку для двоих. Я боюсь момента, когда он закончит выполнять свой список дел и посмотрит на меня. Посмотрит и увидит пустоту, которую не заклеить пластырем и не заполнить правильной едой.
— Хочу посмотреть с тобой фильм, — ною я, взбираясь ему на руки, как коала.
Он поднимает меня за бёдра, слегка сжимает пальцы, давя на мышцы. Его голос механический, с вкраплением заботы:
— Ты теряешь вес, ешь больше.
Я зарываю лицо в его шею, где дышится легче всего. Его запах, его присутствие, его дыхание на моей щеке — это всё, что я боюсь потерять.
— Ела сегодня четыре раза, — бубню я, пока он ходит вместе со мной по кухне, убирая посуду. — Пожалуйста... пойдём посмотрим фильм.
— Посмотрим, принцесса, обещаю, — его ладонь покровительственно ложится на мою спину. — Выпей витамины, договорились?
Я дуюсь, обнимая его шею так крепко, что он мог бы пожаловаться на удушье, но он молча открывает банки. Ком в горле не проходит, а эти капсулы лишь усиливают напряжение. Стресс прорывается наружу через мелочи: потерю веса, сонливость, капризность... Возможно, я больше не верю в медицину, поэтому меня воротит от одного вида таблеток.
— Я здорова, — с мольбой хриплю, зарывая пальцы в его волосы. Мне недостаточно его.
— Никто не говорит иначе, — убеждает Майкл, сажая меня на столешницу.
Я не отпускаю его, качая головой. Отстраняюсь лишь для того, чтобы поймать его настойчивый, «сканирующий» взгляд.
— Это для восстановления после битвы, — продолжает он, протягивая мне ладонь с витаминами.
После битвы? Будто я не знаю, что это чушь. Майкл не произносит вслух правду: дело не в битве и не в синяках. Дело в том, что мой организм подвёл нас. Сбой цикла, выкидыш... Наверное, в этом моя вина. Может, он считает меня безответственной, раз взял моё здоровье под такой жёсткий контроль?
Из его рук я принимаю всё. Запиваю, даже если тошнит, соглашаюсь и снова обнимаю его, нервно доказывая, что мы в порядке.
— Отлично, осьминожек, а теперь давай посмотрим комедию, — щебечет он, унося нас в спальню.
Как только мы касаемся кровати, загорается экран. Я ни на секунду не отпускаю Майкла. Он лежит, закинув руку за голову, и смотрит телевизор. Второй рукой обнимает меня за плечи, время от времени целует в лоб или макушку.
— Я тебя люблю, — шепчу я в паузе между диалогами. — Ты у меня самый лучший. Мой любимый, слышишь?
— Слышу, — нежно усмехается он, и его ладонь привычно ложится на моё бедро. — Ты у меня самая лучшая девочка.
Мне становится тепло, на минуту кажется, что из этого мрака есть выход. Он шутит, я смеюсь... однако зрение вдруг замыливается. Мне кажется, что всё это — декорации.
Я снова затихаю, словно сон рушится и реальность вот-вот вытолкнет меня наружу. Это происходит само собой, без веских причин. Просто вопросы без ответов: почему мы игнорируем огромный труп нашей мечты в этой комнате? Почему я чувствую себя сломанной? Почему он касается меня так, будто ничего не произошло?
Я очерчиваю ногтем линии его торса, а рот будто наглухо зашили грубой ниткой.