Глава 17
Как оказывается, ситуация заходит куда дальше, чем неудачное сотрудничество: Грейс не просто связывается с Кларком — она подписывает с ним контракт. И это не ошибка уровня «поверила не тому человеку», а юридическая петля на шее: обязательства, поддельные условия, риски потерять не только бизнес, но и репутацию, а в худшем случае — свободу.
Кларк грамотно играет — изменяет условия так, что её подпись остаётся настоящей, а доказать подделку почти невозможно. Это происходит в его казино, где он унижает её перед своими коллегами, объявляя подушкой безопасности для их дряни.
Грейс приходит к Кристоферу в отчаянии, понимая, что сама не вытянет войну с человеком, у которого связей больше, чем у неё. Как мне кажется, Кристофер не злится, не отказывает — не откажет никогда. Однако делает это по-своему: жёстко, наставляюще, через уроки и контроль, втягивая в это дело всех нас.
Так что теперь это не только её проблема — это старая вражда, которая получает повод разгореться в полную силу.
Кларк приходит в кофейню Грейс, узнав, что она обратилась к Дьяволу, провоцирует, сталкивается со мной — и едва не остаётся там же, под ножом.
— Кэ-этлин... — ехидничает Кларк. — Помнится, в институте за тебя вступился Дьявол. Мне показалось, или ты специально притворилась, что тебе это не понравилось?
— Когда Дьявол разберётся с тобой, я лично станцую на твоей могиле, — обещаю я, убирая лезвие и покручивая рукоятку ножа.
Кристофер влезает в это дело, втягивает нас всех, потому что для него «свои» — не пустой звук. Кларк копает глубже, чем должен, и у него явно есть ресурсы, которых у него быть не может.
Параллельно всё начинает трещать по швам. Аннет лезет — сначала словами, потом руками. Но Грейс уже не та девочка из института: она дерётся, срывается, царапает, и, честно говоря, Кристофер её не останавливает. Наоборот — поощряет. Лучше пусть выпускает ярость в кулаках, чем разрывает себя изнутри или обвиняет его в том, чего никогда не было. Потому что между ним и Аннет — ничего. Никогда. Только прошлое, которое никак не сдохнет.
Итак, мы возвращаемся к Грейс уже как команда, и становится ясно: каждый из нас давно в этом замешан. Я, Майкл, Джейс, Шон — мы не «помогаем», мы ведём это дело вместе.
Но, как нам известно, на войне не бывает везения. Становится хуже. Намного хуже. Кларк делает свой ход — похищает Холли. Делает это через Остина. Милого, удобного Остина, который влюбляет в себя Холли, манипулирует, а потом похищает её с очередной вечеринки. Мы выясняем, что он — идеальное слабое звено: с прошлым, с долгами, с наркотиками и продажной шкурой. Похищение — не импровизация, а заготовленная партия. Уоллер знает, куда давить, знает, кого ломать. И он давит через самое больное.
Грейс ломается почти сразу, но не так, как раньше. Не в слёзы — в ярость. Когда мы обсуждаем план, она готова отказаться от всего, лишь бы вытащить Холли, отдать Уоллеру бизнес. А мы не готовы отдать её. Ни при каких условиях. Дьявол ставит цель: сначала спасти, потом уничтожить. План, контроль, результат. Но даже он понимает — у нас нет всех карт. Значит, кто-то сливает информацию. Где-то завелась крыса.
И тут появляется ещё одна фигура — Лия Джордан. Девочка Кларка, вербовщица, та, кто затягивает других в его грязь, в казино. Она присылает Грейс сообщение. Встреча. Одна. Без нас. Слишком очевидная ловушка… или слишком редкий шанс. Мы не можем это игнорировать.
К моменту встречи Грейс уже переезжает к Кристоферу. Не потому, что романтика, — потому, что безопасность. Потому что её мир окончательно сдвигается в нашу сторону: в сторону силы, крови и решений, за которые приходится платить.
Перед встречей с Лией я везу Грейс тренироваться в наш зал. Без поблажек. Если она хочет выжить в этой войне, то должна быть готова бить первой и не сомневаться. И где-то между ударами, криками, планами, страхом за Холли становится ясно: пути назад нет. Кларк переходит черту. Он втягивает не тех людей. Это не институтская игра. Это наша война, где Грейс, хочет она того или нет, учится вместе с нами. Кристофер хотел отгородить её, а судьба твердит: она будет драться с вами.
Сначала встреча кажется ловушкой — я скептична и намерена проверить Лию. Ей доверяет Грейс: то ли нам везёт, то ли у неё обостряется способность видеть людей насквозь.
Раскрывается правда. У Лии есть дочь. Маленький ребёнок. И этот ребёнок — у Уоллера. Он забирает девочку и держит её как заложницу, чтобы Лия подчинялась, выполняла приказы и… спала с ним. Она пытается пойти в полицию несколько раз, но каждый раз дело закрывается деньгами. Так что к Грейс она приходит не как враг, а как человек без выхода. Её задача от Уоллера — помочь убрать Грейс и Кристофера. Однако на самом деле она хочет обратного — спасти дочь и избавиться от него. Она даёт нам первую реальную зацепку: адрес будущей встречи. Заброшенное здание бывшей психиатрической больницы.
Кристофер действует стратегически, как человек, который любит тренировать командную работу: он отправляет меня к Лии, так как я — самая грубая и недоверчивая, — и мы должны проверить друг друга.
Лия выдерживает. Я отвожу её к Хакеру, он проверяет видеопоток с камер, где находится ребёнок, и подтверждает, что запись настоящая. Это становится переломным моментом для меня. Дети и семья — моя больная тема. Я обещаю ей, что ребёнок выживет.
Параллельно Грейс встречается с самим Уоллером, который назначает ей встречу, чтобы узнать, с ним она или нет. Он приходит прямо в её кафе, контролируя её бизнес через своих людей. Однако на этой встрече происходит психологическая игра.
Уоллер провоцирует её, намекает на насилие над Холли, пытается сломать и заставить признать переход на его сторону. Грейс делает вид, что соглашается, — мягко и, что самое главное, правдоподобно говорит, что выберет его ради своих близких.
Это ложь, и Грейс пересказывает всё так, что даже я верю. Всё-таки она обуздывает свою силу, энергию и эмпатию. Это часть игры — чтобы выиграть время и не дать ему навредить Холли. Кларк даёт Грейс срок — один день. После этого он отправит адрес финальной встречи.
Мы будем там. Мы готовимся к завтрашнему дню: изучаем здание, расставляем прослушку, готовим оружие, разрабатываем план.
Внутри возникает конфликт: местоположение Холли так и не обнаружено, Грейс в панике хочет действовать ради спасения подруги любой ценой, даже если придётся уступить Уоллеру. Зато мы с Дьяволом понимаем: если не устранить самого Уоллера, всё повторится. Мы открыто говорим ей, что хотим его убить. Грейс нужно довериться Дьяволу, и тогда мы будем в плюсе.
В итоге складывается ситуация: Холли — заложница Уоллера. Остин — предатель, через которого её похищают. Лия — вынужденный союзник, жертва, чья дочь тоже в опасности. Уоллер — манипулятор, контролирующий всё через страх, деньги и людей. Внутри группы — напряжение и разные цели. А впереди — точка столкновения. Заброшенная психбольница. Место, где решится всё: спасём ли Холли, выживет ли Лия и её ребёнок и кто выйдет победителем в игре с Кларком Уоллером.
***
Ночь перед боем не ощущается как переворот жизни. Никто не говорит, как карта ляжет, потому что она ляжет так, как положит её Грейс. И насколько успеет Кристофер. Она — проводник. Он — лидер.
Мы всего лишь их прикрытие, которое даст им время. Я и Майкл завтра будем драться наравне, как щиты. Боюсь ли я? Нет. Хотя на памяти такая бойня будет первой — ведь она практически спонтанна. Никто не знает, чего ожидать, но мы стараемся сделать её чуть более предсказуемой для нас.
После душа я выхожу в халате, мажу кремом ладони. Майкл лежит в одних боксёрах на кровати, в зубах — маркер. Он что-то чертит в блокноте: линии, схемы, градусы. Ясно. Помогает Кристоферу, пока тот разбирается, где спрятана Холли.
— Грейс укатила в клуб, — сообщаю я. — Спорю на двести долларов, что Форест её убьёт.
— Время идёт, дюймовочка не меняется, — бубнит он. — Точнее, не меняется для нас. Но эй, она умница. Мы все натренированы, а она лезет в бой на рожон. Из оружия у неё максимум — острый каблук. Я бы тоже спился.
— Плохо это или нет, будет решать Крис. — Я лезу к нему на кровать, сексуально улыбаясь. — Малыш...
Майкл продолжает чертить, даже когда я снимаю халат, оставаясь в красном нижнем белье. Его ладонь ложится на мою талию, пальцы чуть сжимаются, а расчётливый взгляд утопает в чертеже. Я целую его шею — там, где бьётся пульс, кусаю за ухо, чувствуя, как его дыхание сбивается. Майкл весь горячий, и я пытаюсь прижаться к нему, вжаться каждой клеткой. Мои гормоны так и не угомонились, так что списываю это на эмоциональность. Витамины пью, цикл часто сам восстанавливается.
— Принцесса, одну минуту, — просит он, потому что я начинаю отбирать у него маркер.
— Мы успеем сделать это завтра. Все мы. Что ты вообще чертишь?
Майкл откидывается на кровать, усталость мигом обволакивает его, как вторая кожа. Он потирает глаза, взъерошивает волосы и падает на подушки с тяжёлым выдохом.
— Хочу выстроить свою стратегию.
— Договаривай, — мурлычу я, целуя его в грудь, там, где сердце.
Хорошо его знаю. Кожей чувствую, когда он закрывается.
— Я должен защищать Дьявола. Но… там и Грейс…
— И? Ты умеешь защищать двоих. У тебя была практика.
— Да, котёнок, но там ещё и ты.
Это повисает в воздухе, как свист. Его грудная клетка замирает вместе с мышцами торса. Мои губы останавливаются.
— Я могу за себя постоять.
— Ты можешь, — он опускает ладонь на мою макушку, пропуская пряди между пальцами. — Но в первую очередь я твой парень, который очень волнуется за свою девушку.
— Дьявол бы отчитал тебя за это, — подлизываюсь я, забираясь на него. — Ты в первую очередь боец.
Майкл лениво усмехается, ладонь взлетает к моему затылку, а вторая рука обнимает мою талию, двигая меня так, что ягодицы упираются в его эрекцию. Твёрдо, точно.
— Да? Я бы спросил, кто у него в приоритете.
Я кусаю его губу, подразнивая:
— Грейс. И тема закрыта.
Майкл притягивает меня к себе — резко, без предупреждения, захватывая мои губы в страстном поцелуе, в котором всё: защита, любовь, уверенность и желание остановить этот момент. Я двигаю бёдрами, ища трение, прижимаюсь к нему с той же пылкостью, ведь, несмотря на наш опыт, мы знаем, что завтра может случиться всё. И сейчас нам нужно выплеснуть адреналин, чтобы крепко спать.
Мы целуемся жадно, неистово: от большого желания или переживания друг за друга — но это означает одно: любовь, которая крепнет даже спустя пять лет. Ни одной ссоры, ни одного сомнения, ни одного предательства. Мечта ли это? Да.
Его пальцы сильнее сжимают мои волосы, губы перекрывают даже мои вдохи, забирая кислород, из-за чего думать становится труднее.
Он знает, когда я действительно возбуждена, и специально не даёт мне остыть. Именно тогда я становлюсь более громкой. И, чёрт, я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравится, как он вытягивает из меня всю дурь.
Я хнычу ему в губы, ногти царапают его кожу, бёдра беспорядочно ёрзают на нём. Я глотаю воздух, зажмурив глаза. Его губы прижимаются к моей шее, не давая передышки. Мне хочется перехватить инициативу, но, когда он так делает, всё, что я вижу, — это туман, а всё, что чувствую, — жар, сбивающий с мыслей.
Когда сладкий жар между бёдер становятся невыносимыми, я почти рассыпаюсь на звёзды, но Майкл вдруг останавливается, и мои мышцы, не получив разрядки, болезненно сжимаются.
Майкл убирает руки, оставляя меня ноющей. Раньше я могла это терпеть. Сейчас? Ни за что.
— Хэй, я близка! — возмущаюсь я, немного потираясь о его торс.
Он тянется к шкафу, его голос куда беззаботнее моего:
— Да? Моя вина.
— Не прикидывайся, ты знаешь, когда я на грани. Ты это понял.
— А ты знаешь, что мне нужно, чтобы ты не сдерживалась. Если тебе так нравится — терпи.
Майкл берёт контрацепцию, но я выдёргиваю её у него, сама разрываю фольгу и распределяю её по его длине, при этом щурясь на него.
— Я громкая, когда пьяна.
— Я не помню этого, я всегда пьян вместе с тобой, — щекочит он меня за рёбра.
Я невольно смеюсь, сдвигаясь вбок, но он ловит меня за бёдра, выравнивая. Ему удаётся задобрить меня.
Майкл пользуется моментом: пальцами впивается мне в бёдра и одним движением перекатывает нас, но я не даю себя переложить. Я знаю этот трюк. Упираюсь ладонями ему в грудь, толкаю обратно на подушки. Сажусь сверху — плотно, весом, — так, чтобы он почувствовал, какая я горячая.
— Не вздумай. Темп задам я, иначе ты снова будешь слюнявить мою кожу, шептать, что я у тебя самая лучшая, и закончим мы это к утру.
Майкл снова щекочет меня, в глазах доброта и влюблённость, но есть и желание отомстить.
— Я не виноват, что хочу быть джентльменом для тебя.
— Это превратилось в твой фетиш.
— Возможно. Но, принцесса, я не могу обращаться с тобой грубо.
— Именно поэтому я сверху.
Я прикусываю его нижнюю губу — до лёгкой боли — и сама направляю его внутрь. Мои ресницы дрожат, дыхание перехватывает, но я не закрываю глаза. Люблю эту секунду — когда он внутри, и мир сужается до одного удара пульса.
Я начинаю двигаться — вожу бёдрами так, будто мы никуда не спешим. Это ощущение растягивает каждую секунду. Майкл запрокидывает голову, его кадык дёргается, пальцы на моих бёдрах подрагивают — терпит. Даёт мне вести.
— Нравится? — шепчу я, наклоняясь к его уху.
— Очень, — выдыхает он хрипло.
Я ускоряюсь самую малость, провожу ладонями по его груди, царапаю ногтями — не больно, скорее щекотно. И вдруг останавливаюсь. Замираю прямо на нём, чувствуя, как он пульсирует, как его дыхание сбивается.
— Что ты…
— Терпи, — перебиваю я, подражая его же интонации. — Хотел быть джентльменом? Вот и будь. Лежи смирно.
Его глаза темнеют, но он молчит. Иногда я завидую его терпению. И тому, что он меня любит, даже если я вредная: он поглаживает мои бёдра и талию, будто успокаивая мои искры.
Я снова двигаюсь — теперь быстрее, отрывистее, под углом, от которого у самой мутнеет в глазах. Но сегодня мне нужно больше, и я знаю, как спровоцировать его.
— Какой же ты послушный, — мурлычу я, прикусывая его челюсть. — Прямо милый.
Майкл весь каменеет, чертыхается сквозь зубы. Пальцы сжимают мои бёдра, но он пытается держать себя в руках.
Когда я говорю подобное с таким тоном и в такой ситуации, он это не любит. Считает, что снова выглядит как щенок, ищущий ласки, а не мужчина, способный разорвать кого угодно. Я не давлю на его раны, и он это знает. Я просто даю ему повод отпустить контроль и вырваться. Проверенный способ.
Майкл не сразу разбирается в своих чувствах и в том, что ему это на самом деле нравится, поэтому он пронзительно смотрит на меня, пока ещё с ноткой сдержанности, будто пытается удержать равновесие между нами.
— Повтори, — его большие пальцы ласково поглаживают мои бёдра.
— Что именно? — вскидываю брови я, продолжая двигаться. — Что ты…
Он перехватывает меня за затылок, притягивает к своему лицу вплотную, дышит мне в губы.
— Я не милый, Кэтлин. Не сейчас.
— Докажи. Я подзабыла.
Майкл сжимает мои бёдра сильнее. Уже не нежно. Пальцы впиваются, оставляя лёгкую боль — там точно останутся следы. Я с облегчением выдыхаю — это именно то, чего я ждала.
— Сама напросилась, — бормочет он и подаётся вверх.
Я вскрикиваю — не ожидала, даже зная его. Рот приоткрывается от напряжения и прилива жара. Он сбивает мой ритм, берёт контроль. Не переворачивает — нет. Но двигается так, будто я никогда ничего не решала. А я… я только и могу, что вцепиться ему в плечи, запутаться пальцами в его волосах и шипеть сквозь зубы, надеясь, что завтра смогу стоять на ногах.
— Ты напросилась на это, — сдавленно шепчет он мне в шею, и от этих слов у меня всё внутри обрывается. — Хотела? Получи.
Его ладонь обхватывает мой затылок, давит. Я невольно подаюсь вперёд, лбом утыкаюсь ему в плечо и кусаю его кожу, чтобы не закричать. Его бёдра двигаются так, что мои замирают. Кровь бурлит, будто обжигает, и кажется, что мышцы больше не расслабляются.
— Смотри на меня, — грубо простонав, он берёт моё лицо в ладонь и поворачивает к себе. Его губы довольно изгибаются. — Ну вот. Дерзость померкла, сплошной туман.
Каждая вена бьётся под кожей, губы припухшие, волосы растрёпаны. Всхлипы вырываются в такт его движениям, ногти оставляют на нём следы, и я боюсь пустить кровь. Я пытаюсь отвернуться — желание извиваться или хотя бы на секунду остановиться сводит с ума. Мои мольбы глушатся хрипотой. Он удерживает меня, предупреждающе покачав головой. Проводит большим пальцем по моей щеке — почти ласково — и вбивается глубже. Нарочно.
— Вот такая ты мне нравишься. Растрёпанная. Громкая. Моя.
Я уже не пытаюсь быть тихой. Сдаюсь — именно так, как он любит. В ушах звенит, и на секунду кажется, что я могу потерять сознание, но это больше не пугает. Во рту появляется сладкий привкус, комната плывёт, пот стекает по спине. Мои бёдра сжимаются у его талии, и я запрокидываю голову.
Звуки срываются — влажные, рваные, на грани всхлипа и выдоха, когда тело берёт верх над разумом. Моя шея открыта, и он пользуется этим: целует, почти кусает, втягивает кожу. Мои бёдра двигаются сами, навстречу, быстрее, сбивчиво. Я знаю, что это будет сильно. Я знаю, что он меня удержит.
— Майкл… — выдыхаю, и это звучит как «пожалуйста» и «ещё» одновременно.
— Не останавливайся, иначе будет хуже, — шепчет он, поглаживая мою грудь, распределяя волну по телу. — Не думай.
Он никогда не даст мне упасть. Но заставит стать уязвимой — даже если я кричу. Особенно если кричу. Между нами больше взаимопонимания, чем мы готовы признать, и в такие моменты это чувствуется особенно остро.
Я сжимаюсь вокруг него — в последний раз, предупреждающе, — и замедляюсь, пытаясь вдохнуть. Глубоко, как перед прыжком в воду.
Но не успеваю.
Волна накрывает раньше, чем воздух доходит до лёгких. Грудную клетку сдавливает, выдох застревает в горле, а следующего вдоха нет. Я открываю рот — и ни звука. Только беззвучный спазм, напряжение, сведённое в одну тугую струну, и короткая вспышка паники, потому что я действительно не могу дышать, а мир переворачивается.
Майкл чувствует это раньше, чем я успеваю испугаться. Его ритм сбивается — не резко, а плавно, будто поезд начинает тормозить.
— Ох, чёрт, — выдыхает он и тихо смеётся.
Он. Смеётся.
Этот звук — низкий, тёплый — пробивается сквозь туман. Я слышу его будто издалека. Перед глазами белые точки, руки дрожат, бёдра всё ещё сокращаются впустую, а он смеётся — гад.
Я хочу возмутиться. Вместо этого всхлипываю.
— Дыши носом, — командует он, но мягко. Ладонь ложится мне на затылок, прижимает к своей шее. — Не открывай рот. Носом. Давай.
Я слушаюсь — выбора нет. Вдыхаю. Ещё. И ещё. Воздух возвращается короткими толчками.
Майкл перекатывает нас на бок — плавно, осторожно, не выходя из меня. Моя нога ложится ему на бедро, и это положение глубже, приятнее. Он обнимает меня, прижимает так, что я чувствую каждый удар его сердца.
Моё тело ещё вздрагивает, пальцы вцепились ему в плечо.
— Не вздумай двигаться, — говорю я осипшим голосом. — Я чувствительная. Серьёзно, Майкл. Ни сантиметра.
Он чуть двигает бедром. Я вздрагиваю всем телом, бью его ладонью по груди — обиженно, почти бессильно.
— Ты…
— Что я? — он улыбается, это слышно в голосе. — Предупреждал же.
— Ты сказал, что будет хуже. Это другое.
— Ну вот. Хуже.
Он снова смеётся мне в макушку, и я чувствую эту вибрацию в себе. Прячу лицо в его шею, но понимаю — он ещё не закончил.
— Дай мне минуту. Потом я помогу тебе.
— Чем? — поддразнивает он.
Вместо ответа я сползаю ниже. Целую ключицу. Ещё ниже. К ребру.
Он закатывает глаза, откидываясь на подушки.
— Конечно… дерзай.
Я поднимаю на него взгляд — с той самой решимостью, которую он на время выбил.
— Не дёргайся, джентльмен. Теперь моя очередь быть грубой.
Я целую влажную кожу на его животе, веду языком ниже, чувствуя, как напрягаются его бёдра. Он запускает пальцы в мои волосы — уже мягко. Но я не жду, беру инициативу, обхватывая его ртом. Его дыхание срывается, бедро дёргается, и этот сдавленный, низкий звук выдаёт, насколько он близок. Я чередую ритм и давление, чувствуя, как он напрягается сильнее с каждой секундой.
Майкл замирает — полностью — а потом выдыхает с хрипом. Его тело расслабляется, падает на подушки. Я облизываю губы и тихо смеюсь, чувствуя, как его пальцы всё ещё дрожат в моих волосах.
— Завтра мы оба зададим жару, — поднимаюсь к нему я, разваливаясь рядом.
Майкл уже сонный, обнимает мою талию, зарывается носом в шею и тяжело сопит, как большой медведь. Его голос срывается:
— Я люблю тебя. Клянусь всем, что у меня есть. Никогда в этом не сомневайся — иначе сильно ошибёшься.
Я перебираю его волосы, сердце чувственно бьётся в груди. Глаза закрываются, а плохие мысли, как тени при свете, растворяются в тишине.
— Я тоже тебя люблю. Так сильно, что это пугает.