Глава 6
Разорванные связи | Год 2
Кэтлин Моррисон
31 октября.
Вечер наседает облаком мистики, тумана и волнения. Мумии словно следят за каждым вдохом, тыквы обманчиво улыбаются для тех, кому вырезали их рты, а гирлянды пульсируют в такт людским сердцам. Сердцам, которые разрываются между ужасом и смехом.
Я жую конфеты, закинув ноги на панель машины, и разглядываю улицы, проносящиеся одна за другой. Майкл держит руль, постукивая по нему. На его лице грим скелета, у меня — макияж оленёнка. Правда, в Академии Майкл твердил, что я больше похожа на леопарда.
Мы возвращаемся с тренировки — после института заехали в Академию, скорее чтобы поймать хоть какое-то ощущение праздника или убить время, потому что Кристофер в этом году отказался отмечать день рождения. Сейчас мы едем к нему, чтобы… хотя бы не нарушать их с Майклом странную, но упрямую традицию — появляться с тортом.
— Не забудь, как договаривались, — в третий раз напоминает Майкл.
— Помню, — отзываюсь я, зарывая пальцы в его волосы на затылке. Он мгновенно покрывается мурашками. — Сначала к Кристоферу, потом к Грейс, и после полуночи — в клуб.
Такой расклад на вечер. Другого варианта попросту нет.
Мы подходим к дому Кристофера, который обычно в этот праздник испещрён современными, дорогими декорациями. Бесплатный дом для утех, еды и танцев — сюда созывались практически все. Но в этом году здесь настолько мрачно, что огни на лестницах отключены, охранников вдоль периметра не видно, а земля словно высохла.
Майкл держит торт с фигурками скелетов и свечами, а я — символичный подарок: духи и рамку, где мы все вместе, включая Грейс. Хочет он или нет, но она была на моём дне рождения — удалить её с фотографии было бы глупо, так что...
Дверь открыта, мы заходим внутрь. По дому расставлены свечи без сильного запаха. Они освещают уголки тьмы, будто поддерживая здесь жизнь. Я смотрю на Майкла — в нём всё больше поселяется печаль. Он часто скрывает эмоции, но не в день рождения лучшего друга. У меня нет слов, чтобы поддержать… всех. Грейс, Кристофера и Майкла. Вокруг нас шторм, который мучает уже который год и не может оставить в покое.
— Пойдём, он ждёт, — ласково шепчу я, зажигая свечи на торте.
Мы поднимаемся по лестнице, наши силуэты танцуют на стенах. Подходим к кабинету, потому что Кристофер зависает только там. Редко — в спальне. И то чтобы переночевать. Я кладу ладонь на плечо своего парня, затем стучу и открываю дверь. Майкл натягивает свою фирменную улыбку, входит внутрь, напевая вместе со мной:
— С днём рождения тебя! С днём рождения, наш любимый дьявол, поздравляем тебя!
Я хлопаю в ладоши, создавая звук — иначе, кроме наших голосов, ничего не оживает. Даже свечи пускают искры, трещат, добавляя динамики.
Как и ожидалось, Кристофер погружён в работу: на столе уйма папок, документов, калькулятор, ноутбук и прочая канцелярия, выдающая его стремление стать сильнее, важнее и неукротимее. Он в домашней футболке и штанах, брови нахмурены, а глаза расчётливы, но уже покраснели от нагрузки. Усталость чувствуется за километр, пахнет никотином и виски, хоть он и трезв.
На нашу песню он откликается не резко: шумно выдыхает, будто до этого держал в себе воздух и вот вынырнул. Откидывается в кресле, потирает глазницы, и слабая, почти потерянная улыбка касается его губ.
— Я же говорил, чтобы вы отдохнули сами, — встаёт он, пожимает руку Майклу, а меня целует в щёку.
— Традиции должны храниться, иначе разрывается связь, — умничаю я.
— Задувай! — подгоняет Майкл.
Кристофер кривится, будто вырос из этого возраста, но под жалостливый взгляд друга задувает всё в один миг. Комнату снова освещают настольная лампа и свечи.
— Спасибо, ребят, — бормочет он, выпрямляя плечи, будто мышцы тянет.
— Чего нарыл? — кивает Майкл на стол.
— Поймали тех, из-за которых был локдаун.
— Долго же они прятались. Повторных локдаунов не было с весны. Как ты их узнал?
— По тактике, фигурам, маскам. На видеокамерах — один в один. Пару дней назад их засекли у домов известных людей. Разыскивали главу юридического отдела. Моего отдела. С которым мы в доле.
— Так кто в итоге? — спрашиваю я, жажда мести бьёт по кончикам пальцев.
— Соратники Джаспера Свэна.
— Те самые «старшие», — подчёркивает Майкл. — Их клуб закрыли, считай, отобрали берлогу. Сезон охоты открыт.
— У них был выбор, — говорит Кристофер, будто не на него охота. — На этом закончим. Валите праздновать.
Он садится за стол, хватаясь за цифры.
— О нет, Майкл задержится у тебя, — обрываю я.
— Пойду найду нож и нарежу торт! — вопит Майкл, убегая вниз.
Я прохожу к Кристоферу, вынимая из заднего кармана джинсов лист-вкладыш. Ладонью убираю его бумаги и сажусь на освободившийся край стола.
— Что за повод остаться? — растирает складки на лбу он.
— Да так… Намечаю путь к Грейс. Немного побуду с ней. Верну ей дух Хэллоуина.
Кристофер продолжает считать на калькуляторе, будто я — статуэтка на столе. Я с намёком добавляю:
— Вот пытаюсь вернуть и тебе.
— У меня есть дела поважнее, чем конфеты и выпивка.
Выпятив губы, я медленно срываю наклейку с вкладыша и клею «поцелуй» ему на щёку. Кристофер поднимает на меня суровый взгляд, палец зависает над калькулятором. Я улыбаюсь. Он снова утыкается в макулатуру.
Я выбираю тыкву, клею ему на руку, затем кекс с летучей мышью, потом леденец в виде одного глаза мумии и, наконец, с усилием впечатываю ему на лоб наклейку с двумя привидениями, где они обнимаются, и он рычит:
— Кошка.
Я мило улыбаюсь ему.
— Это я. Ты не можешь злиться на меня в свой день рождения. Я люблю тебя и хочу твоего внимания.
Он качает головой, смягчаясь. Откидывается на спинку кресла, уделяя мне время.
— Откуда это у тебя?
Ответ ему вряд ли понравится.
— Сегодня была в институте, проведала Грейс. Договорились о встрече, и она подарила мне наклейки.
Его настроение не меняется, а вот глаза невольно щурятся.
— Наклейки?
— Вот эти, — машу ими, отклеив клыки.
— Грейс?
— Ага, твоя бывшая.
Пропустив мой укол, он делает вид, что это ничего не значит, и театрально любопытствует:
— Откуда у неё наклейки? И зачем?
— Она сказала, что ей Джессика подарила. Помнишь её?
— Помню.
Майкл залетает к нам с двумя тарелками: в одной — кусок торта, и в другой тоже. Но в той, что его, — кусочек больше.
— Ну вот, мне пора, — выпрямляюсь я.
Майкл со спины обхватывает мой подбородок, поворачивая к себе. Ложка с тортом касается моих губ, и я открываю рот, пробуя десерт.
— Теперь можешь идти, — целует он меня в губы.
Я чмокаю его в ответ. Затем разворачиваюсь к Кристоферу и обнимаю его за шею, взъерошивая волосы.
— Люблю тебя, — повторяю я с ноткой дерзости.
— И я тебя, — он сжимает меня на несколько секунд и отпускает. — Кстати…
— Что?
Кристофер достаёт из шкафчика коробочку, как из-под печенья, с чёрным бантом.
— Возьми. Мне нечего с этим делать, развлеките себя.
— Что там?
— Узнай. Одна просьба — не говори ей, что это я тебе дал.
Доехав к Грейс, я беру с собой коробку с пиццей, ещё одну — с загадкой, преодолеваю двор и стучу. Мне открывает Эбби — женщина с окрашенными волосами, ближе к тёмному шоколаду, с зелёными, разбавленными карим глазами и от природы молодой внешностью. Стройная, но с формами, на вид тихая, но мне известно, какой она может быть рискованной.
— Здравствуйте, — улыбаюсь я, не ожидая столкнуться с ней.
— Сладости? — смеётся Эбби, предлагая конфеты. Похоже, она тоже решила, что вместо меня на пороге ребёнок.
— С удовольствием, — подыгрываю, зачерпнув немного в ладонь. — Я к Грейс, если вы не против.
— Совсем нет. Привет, Кэтлин, входи.
Я захожу внутрь. Здесь почти ничего не меняется — разве что шторы или цветы в вазах, явно заслуга Эбби. Сегодня добавились хэллоуинские детали: свечи, мультфильм фоном, тыквы на столах, конфеты. О, и с кухни веет выпечкой.
— Грейс... как она? — решаю уделить внимание её маме. Так правильно.
Эбби убирает волосы в хвостик, кивает, приглашая на кухню и продолжает рисовать узоры на кексах.
— Грейс как Грейс, — причитает она. — Заперлась в комнате и пребывает в одиночестве. Раньше меня это не настораживало — это её комфортная зона. Но с течением обстоятельств она пропускает все радости жизни. Это уже апатия, а не добровольное уединение.
Я оставляю коробки, мою руки, достаю тарелки. В одну кладу кусочки пиццы, в другую — оставшееся для Эбби. Потом помогаю ей вытаскивать кексы из формы.
— Она вам сказала, что произошло?
— Частично. Любовь, драма… — Эбби почти закатывает глаза, тихо цокнув, как Грейс. — Классика. У кого-то бывает иначе?
— Точно не у меня, — хмыкаю я, расслабляясь с ней.
— Правда? — Эбби оглядывает меня. — А Грейс говорила, у тебя с Майклом — как амур стрелы пустил.
Я на минуту удивляюсь, что Грейс столько ей рассказывает, но Эбби сама по себе такая — ей хочется излить душу. И, судя по всему, она очень понимающая.
— С Майклом? Да… души в нём не чаю. Но до Майкла был...
Я морщу нос. Эбби повторяет мой жест, прошептав:
— Мой бывший, отец Грейс, был связан с криминалом. Там было достаточно грязи. Валяй.
Невольно усмехнувшись, я понимаю, что это не моя мама, которая придёт в ужас, и выпаливаю:
— Мой первый был наркоманом. Время от времени я тоже употребляла.
— Хреново.
Она так и выразилась, продолжая идеально выводить узоры. Мой язык слегка развязывается.
— Ещё как. Но потом я встретила Майкла, Грейс... мир заиграл естественными красками. — Я подвожу к сути: — У Грейс была подруга Аннет...
Эбби лишь кивает, слушая меня. Я подбираю слова, хотя обычно прямолинейна.
— Возможно, вы знаете, что их дружба закончена. Это стало причиной её первой апатии. Грейс хотела как лучше, и я тоже. Понимаете, я знакома с Аннет, и она...
— Слава богу, они перестали общаться, — выдаёт Эбби совершенно без зазрения совести. — Сколько слухов о ней — просто кошмар. Особенно после Нового года. Её мать как-то поступила к нам в больницу с подозрением на алкогольное отравление. Я ей твержу, чтобы за дочкой следила, а она мне — о любовнике.
— Травмированы, — заключаю я. — Вся семья.
— А мы нет? — задаёт встречный вопрос она. — Я родила в шестнадцать. Ты связалась с наркоманом. Грейс переживает несколько утрат. И что? Никто из нас не портит жизнь другим.
— Верно, мэм, — улыбаюсь я, и она подмигивает. — Хочу, чтобы вы знали: я не наврежу Грейс. Ничего плохого. Она тоже моя первая близкая подруга.
— Ох, милая, я знаю, не беспокойся, — напевая что-то под нос, щебечет она. — Бери сладкое и иди к ней, не буду тебя задерживать.
Что-то мне подсказывает, что проницательность у Грейс от мамы.
Взяв тарелку с пиццей, ещё одну — с кексами и сверху коробку от Кристофера, я поднимаюсь наверх. Дверь приоткрыта, я дёргаю её кончиками пальцев ноги и вхожу.
— Эй... не помешала?
Грейс лежит животом вниз в куче подушек, медведя и пледа. На ней чёрная пижама, комната никак не украшена, словно из неё напрочь выжгли воспоминания. Напротив неё ноутбук — она смотрит «Отряд самоубийц».
— Заходи, — бубнит она, волосы закрывают лицо.
На тумбочке несколько газировок и конфеты. Закуски я оставляю там же, прежде чем осторожно приземлиться на её кровать. Грейс всё так же таращится в экран, пальцы сжимают плед. Я слабо улыбаюсь. Она не игнорирует меня — просто ей легче впасть в транс, чем вернуться в реальность и преодолеть боль в груди.
Я накрываю её спину своим телом, обнимая, как могу, роняю лоб в изгиб между её затылком и плечом. Она сладко пахнет.
Не проходит и минуты, как она двигается: волосы щекочут меня при повороте головы, пальцы находят моё бедро.
— Привет...
Я отстраняюсь, но не до конца. Убираю локоны с её лба. Она такая юная без макияжа.
— Привет. Ты совсем не готова, да?
Грейс перекатывается на спину, потирая веки, живот слегка оголяется, и я щекочу её рёбра. Она смеётся, отмахиваясь.
— Ничего не хочу, — ноет, как ребёнок.
Я снова щекочу, но уже слегка, показывая, что со мной это не прокатит.
— Со мной захочешь.
Грейс смотрит на меня, и её губы дёргаются в многозначной ухмылке. Я смеюсь, наваливаясь на неё:
— Ты извращенка!
— Я даже не произносила мысли вслух! — вопит она, отбиваясь и ёрзая.
— У тебя всё на лице написано!
Наши ноги слегка запутались, мои ладони опираются в матрас, когда я нависаю над ней. Грейс слабо улыбается — уже искренне, но без огонька. Эта усталость мне знакома. Апатия, опустошённость. Физически ты не устал, но морально — будто все горы мира преодолел. Жизнь становится унылой под призмой серости. И если раньше это не давило, то после насыщенной жизни это ощущается иначе.
Я целую её в щёки, передавая свою поддержку. Она морщится, но не двигается.
— Настолько противен праздник? — хнычу я, не зная, как прорваться сквозь барьеры.
— Мне нравится думать, что грим тебе достался от Мии и Евы по случайному обстоятельству.
Запущенный случай.
— Слушай… — перехожу к щепетильной теме я. — Ты жалеешь о том, что сделала с Кристофером в ваш первый Хэллоуин?
Она выдыхает, грудная клетка опускается. Голос меланхоличный, наполненный ностальгией.
— Нет.
— Тогда в чём загвоздка? Где твой дух праздника?
Грейс кусает щёку, веки опускаются. Её ладони лежат на рёбрах, в то время как я прижимаюсь к её животу, давя весом своего присутствия.
— Его... день рождения. Он не празднует, если ты здесь.
Мои брови расходятся, в голове проясняется. Её невинная фраза рассыпает моё сердце на кусочки вместе с любыми предположениями, что она грустит из-за себя.
— Не празднует ведь?
— Он... — я запинаюсь, не в силах выдержать её уязвимость. — Нет, не празднует.
Грейс молчит, что-то обдумывает, сильнее кусает губу.
— С кем-то или...?
— Он у себя дома, работает в кабинете. Первый год без толпы и маскарада, — перебиваю её, прежде чем она разобьёт себе сердце мыслями. — С ним Майкл. Мы поздравили его.
Грейс кивает, хотя пальцы беспокойно теребят ткань пижамы, ресницы начинают дрожать, уголки губ дёргаться.
— Что не так? — в отчаянии спрашиваю я.
Она держится, но слеза скатывается по щеке, а голос полон беспомощности.
— Почему он хотя бы не пригласит массовку? Она ему никогда не нужна была, но... — слёзы стекают к подбородку, её глаза полны беззащитности. — В свой день рождения работать... Он всю жизнь работает. Неужели ему настолько плевать на свои чувства?
Грейс закрывает ладонями лицо, слёзы свободно текут, и, когда она тихо скулит, я шумно выдыхаю. Обнимаю её полностью, уткнувшись лицом в тонкую шею, где бьётся жилка. Её хрупкое тело будто вот-вот обмякнет, мне страшно даже надавить пальцами.
Её слова эхом отражаются от стен. Дело не в том, что он не празднует — дело в том, что Грейс прониклась к нему эмпатией. Самой сильной. Если бы это был другой — ей было бы фиолетово. Но это Кристофер. И у неё к нему чувства, заставляющие её страдать, когда любимому человеку плохо, когда он не бережёт себя. Возможно, она волнуется, что он становится машиной для убийств, что работает не покладая рук, не чувствует и выбирает лишь карьеру. Или же... она знает, что теряет его.
— Тише, тише, — шепчу я, обхватывая её затылок. — Не надумывай лишнего. Кристофер... с Майклом, и он... да, работает больше...
— Он никогда нормально не спит! — всхлипывает она. — Я была у него, ночевала, и это ненормально! В чём смысл иметь эти долбаные деньги и статус, но прожить жизнь ради других!?
— Он делает это ради близких.
— Я так и сказала!
— Ты часто зовёшь его эгоистом, — напоминаю я, пытаясь разрядить обстановку. — Так что он позаботится о себе.
— Это другое. — Она содрогается, шмыгая носом. Вся напряжена. — Эгоист он только для меня, потому что решает за меня. А для вас он... он позволяет вам выбирать.
Я сжимаю её, не давая сойти с ума. Если бы она знала, что это его способ любить. После Эмили он бы не позволил Грейс совершить рискованный поступок.
— Как я говорила, — продолжаю я, — он работает больше. Но поверь, мы тоже. По секрету... Грейс, у нас появляются неприятности. Кому, как не тебе, знать, что мы в криминале. Отсюда нет лёгкого выхода. Если Крис не будет работать, на нас начнётся охота. А дальше... смерть.
Грейс затихает, словно до неё доходят мои слова. Я осторожно убираю её ладони, заглядываю в покрасневшие глаза, надутые, искусанные губы. Вытираю её слёзы.
— Мне тоже больно за вас, за нас... — добавляю я. — У нас не будет нормальной жизни. Никогда. Но Кристофер делает всё, чтобы мы были непробиваемыми в будущем. У меня тренировки чуть ли не каждый день. Мы проверяем клубы исключительно с оружием или охраной. У него в доме охрана. Я сплю с оружием. Майкл установил быструю связь с ФБР. Понимаешь, как трудно связаться с тобой, зная, что за мной может быть хвост? Мне страшно подвергать тебя такому. И мне больно, что теперь мы видимся раз в месяц.
— Ты тоже была обычной девчонкой, — хрипит она.
— Да, но я попала в их группировку, когда Кристофер держал всё под контролем, когда его популярность не имела таких последствий. К тому же парни сказали, что у меня предрасположенность к быстрому обучению. Я знаю, ты намекаешь, чтобы мы взяли тебя с собой, но нет. Не время. Ты абсолютно не готова. Даже если я нахожу для тебя время, чтобы потренироваться, этого недостаточно. Кристофер меня на лоскуты порвёт при одной такой мысли.
Грейс снова плачет, и, думаю, уже скорее от выгорания. Я ложусь на бок, чтобы обнять её, погладить по волосам и спине. Её слёзы ощутимы сквозь одежду, задыхание и хрипы неприятно режут слух. Но я слушаю это, разделяя с ней боль.
Некоторое время мы лежим вот так, а затем я уговариваю её переместиться на подушки. Мы смотрим фильм, едим пиццу, пьём газировку и обсуждаем сюжет. Настроение немного возвращается. Под конец Грейс шутит про мою грудь, роняя голову на неё.
— Лучше подушки.
— Майкл тоже так считает, — отвечаю я, вытирая пальцы.
— Охотно верю, учитывая твои рассказы.
Я треплю её за щёку. Конечно, мы сплетничаем с ней об интимных моментах, и она не упускает шанс подколоть.
— А кто знал, что мне понравится, — оправдываюсь я, трогая её шею и плечи, имитируя массаж. — Что насчёт тебя? Ты давно расслаблялась?
Грейс как лежала тюленем, так и лежит. Голос равнодушный.
— Последний раз с Кристофером.
— Год прошёл, — напоминаю я.
— Да хоть век.
Кстати о Кристофере... Я потягиваюсь, затем беру коробку.
— Хэй, у меня кое-что есть.
Грейс вскидывает голову, касается банта и снимает его, оставляя себе ленту.
— Что это?
— Сейчас узнаем.
Я открываю крышку, и внутри оказываются...
— Печенья с предсказаниями, — изумляется Грейс, что-то в ней загорается.
— Разве? Это они? — тычу в дольки я. — Впервые вижу их не в мультиках.
— А я ни разу не открывала! Давай попробуем? Мне нравится такое.
— Не сомневалась, что ты веришь в предсказания.
Мы берём печенье, одновременно ломаем.
— Давай, судьба, удиви, — она разворачивает бумажку, щурится. — «Читай договор до последней строки. Самое важное всегда написано мелким шрифтом». Это что, меня сейчас учат жить или судиться?
— Может, твоя идея открыть кофейню не так уж банальна, и тебя уже предупреждают, — глумлюсь я.
— Ага, и сразу засудят за кривой латте.
Я тянусь за своим.
— «Люди покупают не продукт. Они покупают ощущение».
Грейс входит в азарт, берёт ещё одно печенье и ломает.
— «Если ты не контролируешь цифры, цифры контролируют тебя». Это уже скучно. Бухгалтерия, которую я ненавижу.
Я наблюдаю, как она снова берёт печенье — уже не ради шутки.
— «Конкуренты не спят. Вопрос в том, почему спишь ты».
— Это не предсказания, это чей-то бизнес-тренинг, — смеюсь я. — На производстве печенек перепутали папку с отчётом и цитатами. Зато полезные советы. Вдруг разбогатеешь.
— Обязательно. Открою кофейню и буду читать клиентам договор перед кофе.
— Главное — мелкий шрифт не забудь.
Грейс впервые смеётся чуть громче, Эбби что-то кричит нам с первого этажа. На секунду — совсем на секунду — в ней появляется что-то прежнее.
Я беру следующее печенье только из-за Грейс, читаю:
— «Доверие — не стратегия. Проверка — да». Доверяй, но проверяй. Твой слоган, крошка.
— «Не занижай цену, чтобы понравиться. Те, кому нужно, заплатят», — иронизирует она. Берёт следующее: — «Если что-то кажется слишком выгодным — это не выгодно тебе».
Я улыбаюсь, не притрагиваясь к печеньям. Ей весело — и это главное.
— «Не ищи ответы в людях, которые сами боятся правды». «Делай так, чтобы к тебе возвращались, а не просто покупали». Кэтлин, теперь ты!
— Хорошо, хорошо, — ломаю печенье. — «Твои ошибки — это обучение, если ты их фиксируешь, а не игнорируешь». Правда.
— «Иногда отказ — это лучшая сделка, которую ты можешь заключить». И... «Ты назовёшь это по-своему. И это станет твоим».
Наступает приятная тишина. Грейс слегка светится, особенно поглощённая последним предсказанием.
— Печенья невкусные, — языком ковыряю во рту я.
— Их двенадцать... — шепчет она, собирая все слова. — Сохраню себе, можно?
— Это твоё.
Ближе к полуночи я прощаюсь с Грейс. Дожидаюсь, когда она уснёт, поправляю ей одеяло, отключаю ноутбук, забираю еду и спускаюсь вниз.
Эбби тоже почти засыпает, сидя на диване в гостиной. По телевизору тихо идёт фильм. Я мою посуду, выкидываю фантики в мусор. Обнимаю Эбби и ухожу.
Заехав за Майклом, я паркуюсь у Кристофера. Несколько минут, и мой парень садится на пассажирское сиденье. От него пахнет алкоголем.
— Начал праздновать? — Я давлю на газ, направляясь в клуб.
— Можно и так сказать, — откидывается на сиденье он, закидывая в рот жвачку.
— Кристофер трезв?
— Не могу так сказать.
Я оставляю комментарий при себе.
По прибытии мы дожидаемся очереди — ведь приехали в тот клуб, где раньше были браслеты. Сейчас здесь тематические зоны.
Очередь тянется медленно, но музыка уже пробивается сквозь двери — пульсирующая, будто сердце этого места бьётся прямо за стеной. Люди вокруг в костюмах, в гриме, в образах, которые в обычный день показались бы нелепыми, но сегодня идеально вписываются.
— Не передумала? — почти в ухо спрашивает Майкл, обнимая меня со спины.
Я качаю головой, поправляя ободок с ушками. В отражении стеклянной двери на секунду ловлю себя: макияж оленёнка, светлые тени, аккуратный носик, ресницы — длиннее, чем обычно. Слишком невинно… особенно с ним.
Нас пропускают. Внутри полумрак, неон и разделённое пространство: каждая зона оформлена по-своему. Где-то ведьминский угол с дымом и свечами, дальше — что-то вроде кладбища с искусственными надгробиями, а ещё — тёмный лес с подвесными огнями.
Наша зона — отгороженный столик чуть в стороне, с воздушными диванами, обитыми тёмно-зелёной тканью. Над ним — переплетение тонких ветвей с маленькими лампочками, словно светлячки. Стол низкий, на нём уже стоят напитки и… коробка с играми.
— Ты серьёзно? — поворачиваюсь к нему я.
— VIP — значит VIP, — садится он, закидывая руку на спинку дивана. — Выбирай.
Я опускаюсь рядом, поджимая ноги под ягодицы. Музыка здесь тише, словно специально, чтобы можно было говорить, смеяться… и не только.
Первая игра оказывается какой-то заурядной: карточки с заданиями. Глупыми, немного провокационными.
— Прочитай, — Майкл протягивает мне карту.
Я щурюсь, пытаясь разобрать текст в полумраке:
— «Скажи партнёру то, что ты бы не сказала при других».
— Отлично, — он сразу наклоняется ближе. — Я готов.
— Это не тебе читать, — я толкаю его плечом.
Но он уже слишком близко.
— Тогда скажи.
Я медлю всего секунду, а потом наклоняюсь к нему, почти касаясь губами его уха:
— Мне нравится, как ты смотришь на меня сегодня.
Его мышцы напрягаются — это чувствуется кожей, словно меня вот-вот накроет цунами. Он наклоняет голову, чтобы словить мой взгляд. Скулы играют.
— Только сегодня?
Я не успеваю ответить — он перехватывает меня за подбородок и впивается в мои губы. Я задыхаюсь, открываясь ему. Наши языки находят друг друга, и жар в теле становится невыносимым. Я тянусь к нему, пальцами цепляясь за его предплечье.
Он отстраняется первым, едва заметно усмехаясь:
— Думаю, мы плохо играем.
— Думаю, нам и не надо выигрывать.
Он откидывается назад, притягивая меня ближе к себе, так, что я почти лежу на нём, и лениво перебирает карточки второй рукой.
— Тогда давай выберем игру попроще.
— Например?
— Без правил.
Алкоголь, закрытое пространство и наше желание — вот чем закончится Хэллоуин. Я буду сидеть у него на коленях, макияж испортится, дыхание прервётся, а музыка заглушит любые звуки.