Глава 2
Мы даже не успеваем разложить вещи. Сумки остаются у стены, наполовину открытые, будто сами знают, что не задержатся. Камила включает испанскую музыку, босиком скользит по полу, открывает окна, впуская в дом влажный ночной воздух.
— Быстро, быстро, — машет она руками. — У нас мало времени!
— До чего? — снимаю кроссовки я.
— До того, как старый год уйдёт, а ты всё ещё будешь стоять с этим лицом, — щёлкает она пальцами, маникюр отбивает ритм. — Нет, так не пойдёт.
Алехандро где-то на кухне открывает бутылки. Слышится хлопок пробки, тихий смех. Майкл держится сбоку от меня, наблюдает — спокойно, но рефлекторно считывает каждую деталь, рассматривая дом и хозяина.
Я, наоборот, — меня накрывает. Слишком много раздражителей: звук, свет, мама, её энергия, этот дом, этот мужчина… и ощущение, что я снова не успеваю за ней.
— Иди сюда, — Камила тянет меня к зеркалу. — Посмотри на себя.
Я смотрю. Щёки чуть раскрасневшиеся после перелёта, волосы растрёпаны, глаза… напряжённые.
— Ты красивая, — говорит она мягче, чем обычно. — Но сейчас ты выглядишь так, будто собираешься на допрос, а не встречать Новый год.
— Может, потому что так и есть? — оборачиваю голову к ней, вскидывая бровь.
— Тогда сделаем так, чтобы тебе захотелось остаться!
Мама показывает мне и Майклу нашу комнату. Здесь меньше хаоса художника и больше кислорода. Белые стены, высокое окно почти во всю стену — за ним виден кусочек бассейна и небо с редкими огнями. Кровать широкая, с серым покрывалом, будто специально созданная, чтобы в неё упасть и исчезнуть после долгого дня. Сбоку минималистичная тумба, в углу кресло с накинутым пледом.
Мы переодеваемся с минимумом слов. Я меняю дорожную одежду на красное платье на тонких бретелях. Оно подчёркивает фигуру, открывает плечи, бедро — идеально для этого климата. Волосы оставляю распущенными, цепляю заколку с цветком на один бок, собирая пряди у виска. Винный оттенок помады ложится на губы, на запястье — тот же браслет, как якорь.
Майкл остаётся в рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц, и тех же джинсах. Брызгает духи на шею и ждёт меня.
Мы выходим на террасу. Бассейн светится голубым, отражая огни города. Вдалеке слышны голоса, музыка — у кого-то уже начался праздник.
Алехандро разливает текилу по бокалам. Майкл берёт два, один протягивает мне.
— Ты со мной?
— Пока да, — улыбаюсь я, делаю глоток.
Он слегка касается моего плеча, пристально наблюдая за моим эмоциональным состоянием.
— Если что — скажи. Заберу тебя к себе.
Музыка становится громче. Камила уже танцует — энергично, будто тело никогда не теряло навыка с молодости. Она смеётся, подхватывает Алехандро за локоть, кружится с ним. Он не сопротивляется, но и не тянет — следует, позволяя ей быть в центре.
— Ревнуешь? — тихо спрашивает Майкл, сидя на шезлонге со мной. Его рука приобнимает мои плечи.
Я пью текилу, закусывая клубникой.
— Кого?
— Её жизнь? Маму? Родителей?
Я дожёвываю клубнику. Прикрываю веки, наклоняя голову так, что щекой упираюсь в его.
— Мне уже всё равно, Майкл. Я нашла покой. У меня теперь своя жизнь, у них — своя.
Он наклоняется и глубоко целует меня, словно подтверждая, что у меня есть тот, кто обо мне позаботится.
— Пять минут! — кричит Камила, возвращаясь к нам. — Cinco minutos!
— Вот блин, — бормочу я.
Она хватает моего парня за руку.
— Ты! Идёшь со мной.
— Мам…
— Молчи, — отрезает она, ткнув пальцем. — Мне нужно понять, кто он такой.
Майкл нисколько не сопротивляется, подмигивает мне.
— Всё нормально.
Он уходит с ней на пару шагов дальше. Я остаюсь с Алехандро. Допиваю текилу и направляюсь к нему. Что ж, мой огненный характер достался от Камилы, так что её партнёра я в запасе не оставлю.
Тишина между нами неожиданно… комфортная, когда я сажусь на ступени рядом с ним.
— Она всегда такая, — киваю в сторону мамы я. Они общаются в тени дома.
— Да, — смиренно отвечает Алехандро. — Но это не самое сложное.
— А что самое?
Он делает глоток текилы, пальцами рисует невидимые узоры на бокале с конденсатом.
— Не погаснуть рядом с ней.
Я расслабляюсь, найдя союзника. Мы в одной лодке теперь. Но это моя мама, и я не могу не спросить:
— Вы её любите или делите с ней время, пока она не передумает?
Алехандро потирает щетину.
— У художников нет чёткого понятия «любви». Мы видим её везде: в музыке, в природе, в людях. Но Камила — моя муза. Благодаря ей я вышел из долгого затишья, и сейчас мои картины продаются. Со мной такого никогда не происходило.
Ответ полностью меня устраивает. Единственное, что я могу добавить:
— Мой вам совет: если вы сами по себе меланхолик, то долго это не продержится. Но если с ней вы боец, то продолжайте поддерживать в ней интерес, загадку. У вас будет муза, а у неё — партнёр.
— Одна минута! — снова голос Камилы.
Алехандро улыбается мне, и я верю, что в нём есть тот огонёк, который он прячет в обществе. Он подаёт мне ладонь, помогая встать, и мы собираемся ближе к бассейну.
Майкл возвращается, становится за моей спиной. Его ладони ложатся на мою талию, нос касается моих волос, вдыхая запах кокоса.
— Она устроила тебе допрос?
— Я жив. Это уже успех, — целует он меня за ухом. — Всего-то поклялся на испанском любить тебя и баловать.
— Ауч, — улыбаюсь я. — Поклянёшься так перед алтарём.
Камила поднимает бокал.
— Новый год — это не про обещания и унылость, это про огонь, стремление вверх! Если он есть — ты живёшь. Если нет… — она делает паузу, поучая каждого, — тогда надо его разжечь!
— Это верно, — поддерживает её Майкл.
— Десять! — кричит она.
Мы подхватываем:
— Девять… восемь…
Сердце начинает биться громче. Не от отсчёта — от всего.
— Три… два…
Майкл чуть сжимает меня, будто приземляя.
— Один!
Где-то взрываются фейерверки. Свет отражается в воде, в стекле, в глазах.
— Кушайте! Быстро! — впихивает нам пиалки с виноградом Камила.
— Что? — не понимаю я.
— Ровно в полночь, под каждый удар часов, нужно съедать по одной виноградине и загадывать желание на каждый месяц наступающего года. Это считается залогом удачи и процветания, — объясняет Алехандро, а моя мать уже глотает виноград. — Традиция, пришедшая из Испании и Латинской Америки, здесь распространена повсеместно.
Мы с Майклом переглядываемся. Я хмыкаю, неспеша беру виноград и только на последнем ударе успеваю загадать семью и съесть. Я немного давлюсь от смеха, когда вижу лица остальных.
Сделать это красиво практически невозможно. Двенадцать ударов длятся примерно двадцать или тридцать секунд. Под конец боя курантов у Камилы, Алехандро и… Майкла набиты полные рты винограда — они смеются и давятся. Это нормально.
— Если вы успели съесть весь виноград до последнего удара — считается, что весь год будет удачным, — восстанавливая дыхание, говорит Алехандро. — Если не успели или поперхнулись — примета чуть менее позитивная, но веселье гарантировано.
— С Новым годом! — кричит Камила.
В этот момент она смотрит на меня. Прямо, будто в самую душу, как мать следит за ребёнком в первые годы его шагов. Будто пытается понять, кем я стала без неё.
Я делаю шаг к ней. Она — ко мне. Мы обнимаемся. Крепко, дружно. Сколько бы различий между нами ни было, мы научились находить пути.
— Mi vida… — шепчет она мне в волосы.
В этом есть всё: любовь, упрёк, тоска и то, что предстоит выяснить.
Ближе к двум часам ночи мы с мамой ходим по берегу с бокалами и текилой. Она держит бутылку, частенько подливая себе и мне.
Песок хранит в себе остатки солнца. Ноги чуть утопают в нём, и это приятно после перелёта и каблуков, которые я в итоге так и не надела. Волны накатывают лениво, почти сонно, шуршат у самой кромки берега, оставляя тонкую пену, которая шустро исчезает.
С океана тянет прохладой, но она лишь освежает кожу, не заставляя мёрзнуть. В небе время от времени вспыхивают запоздалые фейерверки — не такие громкие, как в полночь, но более… личные, будто кто-то празднует для себя.
Мама идёт рядом босиком, платье цепляет ветер, волосы растрёпаны — в этом вся она. Живая, настоящая, немного пьяная и абсолютно в своей стихии.
— Вот это Новый год, — заявляет она, делая глоток из бокала и щурясь на горизонт. — Без снега, без шапок, без этих… скучных лиц.
— Ты бы не выжила в нормальной зиме.
— Я не для «нормального» создана, моя девочка.
Я рассказываю, как познакомилась с Майклом, избегая темы криминала. Мол, встречалась с плохим парнем — Лиамом, и да, он умер, а Майкл подставил плечо. Мама говорит, что Майкл надёжный — она просто знает, видит таких изнутри. Сама ведь в отца влюбилась. Думаю, она до сих пор его любит — по-своему. Увы, ей нужна грань: покачиваться на ней, испытывать чувства.
Мы плавно переходим к теме отца. Я рассказываю про девочек, Юлию и беременность. Мама слегка пьяна, голос не такой громкий.
— У него сейчас всё спокойно, да? — спрашивает она, будто между прочим.
— Да. У него жена — Юлия. Она из России, и у них двое близняшек: Мия и Ева. Ты об этом уже знаешь…
— Юлия… — пробует на вкус она. — Уже не нравится.
Я смеюсь. Мы чокаемся бокалами, пьём.
— Ты её даже не видела.
— И не надо. Я уже представляю, — фыркает она, но без злобы, демонстративно поправляя свои густые локоны.
— Она нормальная, правда, — ради справедливости продолжаю я. — Папа в полной безопасности. И они мои сёстры. Семья у них добрая, без гама и грязи.
— Конечно, — мягко тянет Камила. — Именно такую он и должен был выбрать.
Мне становится грустно, я касаюсь её плеча.
— Мам…
— Что? — Она смотрит прямо на луну. — Я же не говорю, что это плохо. Иногда с людьми нужно уметь оставаться друзьями, чтобы сохранить ту ценную связь, а не тянуть каждого «идеального союзника» в отношения. У нас была красивая история, и она должна была остаться не больше чем хорошим союзом друзей.
— У них будет ребёнок, — выпаливаю я.
Она замедляется, почти спотыкаясь о песок. Но приходит в себя, подливает текилу.
— Девочка?
— Нет. Мальчик.
Камила делает глоток. Потом ещё один.
— Красиво. Новая жизнь. Твой отец хотел большую семью, а мне такого добра не нужно было. Сейчас тоже нет. Ты — единственное моё золото, и восхищаться я буду исключительно тобой.
Я не понимаю, искренне это или нет. Забираю у неё бокал, останавливая нашу прогулку.
— Ты злишься?
— Я? — усмехается мама, выпятив губы. — Нет. Просто не люблю, когда мои истории продолжаются без меня.
— Ты как всегда, — улыбаюсь я. — Но ты лучшая мама для меня, хорошо?
— А ты? — вдруг спрашивает она, меняя тему. — Ты его любишь?
Она не про отца. Точно нет.
— Да. Он… Майкл поменял мне жизнь. Кардинально. Будто вернул меня туда, где я и должна была оказаться. Восстановил всё, что я разрушила, что… возможно, разрушили вы, покидая меня. У меня много хороших друзей, я занимаюсь спортом, мечтаю о семье. Жизнь не сладкая, но с ним очень надёжно. Мечты кажутся реальностью.
Она кивает, почти довольно.
— Тогда держись за него, — щиплет она меня за нос. — Но не ломай. Такие парни надёжные, но не бессмертные. Запомнила?
— Это ты сейчас советы даёшь?
— Конечно, — подмигивает она. — Я же мастер по разрушению.
И мы обе смеёмся. Хотя где-то внутри остаётся ощущение, что в этой шутке слишком много правды.
Мы идём ещё какое-то время — не знаю, сколько. Час, два… здесь время будто растягивается, теряет смысл. Разговоры становятся тише. Текила — крепче. Мама уже не спорит, не колет, шагает, иногда касаясь меня плечом. Волны щекочут наши пальцы.
Когда мы возвращаемся к дому, музыка слышна ещё с улицы. Свет льётся из окон, отражается в воде бассейна. Двери распахнуты, занавески колышутся от ветра. Внутри — смех, голос Алехандро и… испанская песня, которую я не знаю, но чувствую.
— О, это моё! — оживляется мама, сразу ускоряя шаг.
Она ставит бутылку на стол, хватает меня за руку, но тут же отпускает, увидев Алехандро.
Он стоит у колонны, держит бокал, наблюдает за ней с лёгкой улыбкой, будто знал, что она вернётся именно такой.
— Ven aquí, — зовёт он, протягивая руку (исп. «Иди сюда»).
И она летит, как самая влюблённая птичка. Без паузы. Без сомнений. Она смеётся, позволяет Алехандро притянуть себя ближе и через секунду уже растворяется в движении — гибкая, абсолютно эффектная в моменте.
— Должен сказать ей спасибо, движения тебе достались от неё, — хмыкает Майкл, подходя ко мне.
Камила кружится, закидывает голову назад, поёт вместе с песней. Алехандро что-то шепчет ей на ухо, она смеётся, слегка толкает его в плечо. Они не выглядят новыми друг для друга. Они выглядят… сложившимися.
— Смотри и учись, chico malo! — вдруг кричит мама, указывая на Майкла и смеясь.
Я беру оставшуюся клубнику, чтобы занять рот.
— Началось…
Майкл свистит ей, опираясь плечом о стену.
— Мне нравится твоя мама.
— Ты ненормальный.
— Тебя любить — нормально.
Я вкладываю в его рот клубнику, мол, хватит болтать.
— Пойдём, оставим им пространство, — бубнит Майкл, тоже слегка пьян.
Мама вдруг берёт лицо Алехандро в ладони и целует его. Не показательно, не напоказ. Как логичное завершение праздника.
Я резко выдыхаю, отворачиваюсь.
— Окей, да… теперь точно пойдём.
Майкл касается моей спины, направляя к выходу на террасу. Мы не видим, как парочка исчезает внутри дома.
Снаружи вода в бассейне чуть колышется, отражая огни, и далёкий шум океана доносится сквозь ночь. Я опускаюсь на край, свешивая ноги.
— Она не меняется, — говорю я больше себе, чем ему.
Майкл снимает джинсы, оставаясь в расстёгнутой рубашке, и садится рядом, окуная ноги в воду. Он наливает текилу, протягивает мне бокал.
— И не должна, — безмятежно отвечает он.
— Это нормально? Вот так… легко? Быстро?
Он чуть пожимает плечами.
— Для неё — да.
Я с лёгкой печалью и паникой поднимаю взгляд на него.
— Для тебя?
Майкл кусает клубнику, взъерошивает волосы.
— Я не знаю. Не попадал в такие ситуации, знаешь ли.
— Ты спокойный, как мой отец, а я… я как моя мама. Но, в отличие от моего отца, ты кидаешься в адреналин, в свободу. Ты выбрал эмоции. Не думаешь, что… вдруг я стану затухать, а тебе понадобится огонь?
Майкл шумно выдыхает, отпивает текилу прямо из бутылки.
— Ты видела свою мать? В ней огня — хоть печки в деревнях грей. С чего ты взяла, что бесконечный пыл не достался тебе по наследству?
— Потому что я многому научилась у отца. Когда я с семьёй, я вся в быту. Никаких криков и прочего. Что-то безобидное и уютное. — Я задумываюсь и добавляю: — Что, если у нас будет семья и тебе наскучит со мной?
Майкл, судя по всему, не выдерживает. Откладывает мой бокал, двигает к себе.
— Давай, иди сюда, скучная ты моя.
Прохлада касается моей кожи, алкоголь бежит по крови.
— Майкл!
— Во-первых, ты забываешь, что в нашей паре идейным человеком чаще всего бываю я. — Он прыгает в бассейн, ладони скользят по моим бёдрам, губы следуют за пальцами. — Во-вторых, в твоей крови бунт. Распалить его труда мне не составит.
Его зубы касаются внутренней стороны моего бедра — я вздрагиваю и, улыбнувшись, тянусь к нему. Он опускает меня в воду, прижимая спину к стене бассейна. Я обвиваю его талию ногами, руками — шею, и целую в нос. Его дискомфорт при нагрузке скрыть невозможно: он смещает вес или держит руку неподвижно дольше, чем нужно. Я устала читать ему нотации, поэтому перестала.
Некоторое время мы нежимся, целуемся, шутим и пьём, но затем я вспоминаю про друзей.
— Грейс поздравила меня с Новым годом, — шепчу я, язык немного заплетается. — Она празднует с мамой, тётей и… с Джессикой. Куплю ей сувенир завтра перед вылетом.
— Кристофер тоже написал. Но… — Майкл качает головой, и капли с волос падают на меня. — Он пьёт один. Работой занят или чем-то другим, более депрессивным — не знаю.
— Начнётся учёба, что будем делать?
— Если бы я знал, котёнок, — зарывается он носом в мою шею. — Предполагаю, Кристофер реже будет появляться в институте.
Мне нечего сказать, я льну к нему ближе, чувствуя его твёрдые мышцы. Он целует меня, разогревая мою кровь. Алкоголь смешивается с хлоркой бассейна и солёным вкусом на языке.
Мы плаваем, дразнимся, обнимаемся. С каждым часом наш пьяный разговор превращается в обрывки фраз, а глаза смыкаются. Майкл несколько раз путается в испанском, да и я сбиваюсь, вспоминая, как говорит мама.
— Она точно сказала: te quiero, — бубнит он.
— Это более мягкая форма, — поправляю его, плавая на спине, пока он меня держит. — Я точно знаю, что… te amo, chico malo. (исп. «Я люблю тебя, плохой мальчик».)
Рассвет подкрадывается незаметно. К семи утра, под его первые лучи, мы идём в спальню, едва переставляя ноги.
К обеду, выспавшись всего пару часов, мы выходим в город. Майами встречает нас солнцем, ветром и ленивым ритмом, в который легко провалиться. Мы гуляем по South Beach, где океан слепит глаза, а вдоль набережной тянутся пальмы и люди в яркой, почти кричащей одежде. Потом сворачиваем на Ocean Drive — мимо пастельных зданий в стиле ар-деко, неона и открытых кафе, где музыка льётся прямо на улицу.
Я тащу Майкла в маленькие лавки с сувенирами, перебираю безделушки, пока не нахожу для Грейс брелок: грубоватый, коричневый, соединённый с браслетом с кубиками в виде конфет и пачкой M&M’s, который можно прицепить к джинсам или петле ремня. Он сразу кажется «её». Мы покупаем ещё пару мелочей, затем берём empanadas¹ с креветками, едим на ходу и в итоге гуляем — без плана, без спешки, позволяя городу случаться с нами.
К вечеру мы возвращаемся за вещами, и я ловлю себя на мысли, что эти сутки прошли как вспышка. Ночью мы снова в аэропорту — уже без праздника, без тревоги, но с ощущением, что что-то внутри незаметно сдвинулось.
¹Empanadas — традиционные пирожки из испанской и латиноамериканской кухни: тонкое тесто с начинкой (мясо, морепродукты, сыр или овощи), запечённые или жареные.