Глава 1
После разрыва | Год 1
Кэтлин Моррисон
31 декабря.
Когда кажется, что ты уже сгорел, стоит вспомнить, что из пепла возрождаются. Не все — только те, кто соткан из стихии огня, кто взаимодействует с ним от рождения и до конца жизни. И, как стая птиц, фениксы поддерживают своих родных.
Что ж, поэтому я распадаюсь на две стороны.
С момента бала прошло два дня. Новый год на носу, Лос-Анджелес оживляется торопящимися людьми, украшенными ёлками, витринами с салютами и какао. В разных точках города звучат праздничные песни, невольно осыпая тебя стружкой зимы. Но в этом году эта стружка ощущается как песок во рту, как пыль в глазах, как вместо гирлянды — острые лески, впивающиеся в кожу.
Грейс практически исчезла. Я писала ей, звонила, приезжала к дому, но она либо сухо отвечала, что в порядке, либо вовсе игнорировала. Единственный раз, когда она не смогла этого сделать, — это когда Эбби лично открыла мне дверь. Мы поговорили, познакомились поближе, и она очень тепло отозвалась обо мне — по словам Грейс. Так я оказалась в спальне подруги, где она лежала на кровати под пледом, глядя в ноутбук с каким-то сериалом. Слёзы были, но не текли — она ведь упрямая. Я тихо легла рядом, поглаживала её по плечам и спине, пока не услышала всхлипы. Мне нечего было сказать: я не до конца понимала тактику Кристофера — вернётся ли он к ней или ушёл навсегда.
Я также заезжала проведать Кристофера — вторую сторону медали. Он был в том же хаосе, что и в ту ночь. Дом не до конца убрали, не всё восстановили, хотя рабочие уже были внутри. Сам он сидел в кабинете и до одурения работал… работал и работал… Прокручивая это слово, я чувствовала, как внутри всё начинает кружиться, будто планета срывается с орбиты, выталкивая мой завтрак наружу.
Я не знала, как ему помочь, но смотреть на него было невозможно. Впрочем, как и на Грейс. Они были настолько измотаны всем этим, что я ловила себя на желании влезть и снова столкнуть их лбами — но вот незадача: это их путь.
Безысходность давила на меня, я пыхтела и выдавливала из себя банальные фразы утешения, а Кристофер закуривал одну сигарету за другой, переписываясь с Шоном или бог знает с кем, будто он не человек, а механизм, обязанный удерживать этот мир. Я пыталась обнять его со спины, погладить по плечу или хоть как-то дать ласку, но он лишь качал головой — не отталкивал, а безвольно умолял не делать этого. Я останавливалась и выходила со слезами, потому что любовь кусает, как пиранья, почуяв страх, сомнения и кровь.
Я приходила к Майклу за своей дозой счастья, и он всегда целовал меня, тихо повторяя, что этого и боялся больше всего. Кристофер… он не уничтожен, нет. Но он не наполнен, он существует как часть определённого процесса, а не полноценной жизни. Им движет нечто большее, чем месть за Эмили, и это нечто ещё аукнется нам всем. Он вступает в борьбу с крупными игроками города, будто совершенно неприкасаем, будто сам бессмертный дьявол спустился навлечь беду на жителей.
Сколько бы я ни умоляла, Майкл не рассказывает мне план Кристофера или о чём они говорят, когда остаются наедине. Он лишь вздыхает, потирая веки, будто в этот момент находится со своим другом — и увядает так же. Возможно, потому что Майкл принадлежит другой стихии. Ему не понять жара в груди, не понять вспыльчивости, которая каждый раз рвётся наружу.
Я готова подставить плечо Кристоферу и знаю, что он не потушит меня. Вопрос лишь в том, удержу ли я на себе масштаб их безумной любви. Грейс и Кристофер — такие разные, сложные, непонятные люди, что им придётся встать на один уровень. И тогда этот магнит перестанет отталкивать — он начнёт притягивать.
***
— Майкл, как я могу? — психую я, расхаживая по своей спальне. Вещи валяются по полу, сердце застревает в горле. — Ты видел Кристофера? А Грейс?.. Почему именно в Новый год?!
Майкл отрывается от косяка двери, протягивает руку и обнимает меня за талию. Пальцы касаются моего подбородка, чтобы я взглянула на него.
— Дыши, ладно? Тебе нельзя нервничать — у тебя цикл сбивается. — Он делает паузу и принимает решение: — Они взрослые люди. Мы ничем им сейчас не поможем. В институте каникулы, так что Грейс, вероятно, пролежит в своём убежище, а Кристофер усердно работает, убеждаясь в своём контроле над клубами. Так что мы можем поехать.
Я шумно выпускаю воздух из лёгких. Придётся лететь в Майами, Флорида. Моя мама пригласила меня и моего «chico malo» — даже не спрашивайте, она никогда не подбирает выражений — отпраздновать Новый год с ней и её партнёром. Она настаивала, почти умоляла, чтобы мы примчались, и я действительно поверила, что она скучает. Или ей срочно нужно посплетничать...
— Ты уверен, что готов познакомиться с моей мамой? — переспрашиваю я. — Учти, «chico malo» станет для неё легендарным прозвищем.
— Да, принцесса, я уверен, что переживу любые оскорбления и критику, если в конце концов ты увидишь свою маму вживую, — целует он меня в лоб. — Билеты куплены. Давай оставим этот праздник для себя?
Я улыбаюсь, заземляюсь. С ним дышится легче, приятнее.
— Тогда продолжу собирать вещи.
— А я позвоню Кристоферу.
Майкл уходит, оставляя после себя лимонный запах и печаль. Как бы волнительно и желанно ни было поехать к маме, мысль о том, что Грейс «замерзает» у себя в постели, не даёт покоя. Как и тот факт, что Кристофер не поднимает трубку после обеда. Иногда я застаю его полупьяным дома.
Мы выезжаем уже под вечер — город тонет в предновогоднем шуме, но здесь, внутри машины, всё приглушено. Фары растекаются по мокрому асфальту длинными золотыми линиями, витрины мигают гирляндами, люди спешат — с пакетами, с шампанским, с чужими ожиданиями. В салоне играет музыка, и кондиционер тянет прохладный воздух, пахнущий чем-то чистым, почти стерильным. Я ловлю своё отражение в окне и думаю о том, как странно уезжать именно сейчас, когда атмосфера должна быть про праздник, а не про тревогу. Таксист постукивает пальцами по рулю — бодро, с ожиданием. Майкл иногда касается моего колена, будто проверяет, здесь ли я, особенно когда общается с Кристофером.
— Олух, — ругается он, усиленно печатая на клавиатуре.
— Что там? — упираюсь щекой в его плечо.
— В клубе пьёт.
Я прикрываю веки. Палец задерживается на экране моего телефона — от Грейс никакого ответа. Я написала, что думаю о ней каждый день и надеюсь, что она достаточно умна, чтобы не натворить прошлых ошибок. Утешает то, что очень редко она присылает фото с очередным сериалом или сладостями в кровати: пончики, маршмэллоу, шоколад.
По словам Майкла, Кристофер сам прогнал нас отдохнуть, потому что ему надоело, что мы все смотрим на него как на утопающего. И работы как таковой нет — он разрабатывает стратегию. На случай атаки обзавёлся охраной.
Мы добираемся до аэропорта без аварийной суеты, что удивительно — всё-таки праздник. Лишь редкие гудки и поток машин, который не заканчивается.
Пока ждём рейс, Майкл ведёт меня в магазин, чтобы побаловать, поднять настроение. Маме я покупаю духи от Dior и ещё бутылку бурбона. А себе присматриваю что-то особенное. Если это от Майкла — для меня это всегда особенно.
Я провожу пальцами по флакону Tom Ford Black Orchid. Брызгаю на запястье, вдыхаю и понимаю, что это именно то ощущение, которого мне сейчас не хватает: контроль и загадка.
Чуть дальше — витрина с аксессуарами. Я останавливаюсь у кожаного браслета Leather Check Bracelet от Burberry — коричневый оттенок, мягкая кожа и тот самый узнаваемый клетчатый акцент внутри, который видно, только если присмотреться. Такой простой, но кричит роскошью. Я застёгиваю его на запястье, будто запечатывая эмоции в круг.
— Нравится? — спрашивает Майкл, стоя за спиной, приобнимая.
— Да… — улыбаюсь я, прижавшись к нему. Отражение в витрине показывает нас. — Мне всё нравится, когда ты со мной. Хочу забрать это ощущение с собой.
Уже почти на выходе я цепляю ещё наушники от Apple, чтобы снова уметь прятаться в музыку, когда становится слишком громко внутри.
В бизнес-классе нереально умиротворённо. Приглушённый свет, широкие кресла, в которых можно раствориться. Мы парим над городами, среди облаков, и кажется, что отрываемся от грязного криминала Лос-Анджелеса. Мы — двое влюблённых, которые летят знакомиться с родителями, а не люди, умеющие забирать жизни.
Я протягиваю один наушник Майклу, а он включает свой плейлист. Играет привычная Nothin' On You by B.o.B. — Bruno Mars. Я кладу голову ему на плечо, как вдруг появляется стюардесса — аккуратная, с идеальной улыбкой.
— Добрый вечер. Желаете что-нибудь выпить?
Я улыбаюсь ей, заказывая яблочный сок. Майкл раздумывает, спрашивает, что есть в наличии. Я отвлекаюсь всего на минуту, чтобы сменить трек в плейлисте, и замечаю, как стюардесса поправляет юбку — проводит ладонью по бедру, одёргивая ткань чуть выше, чем требуется по протоколу.
Думая, что мне померещилось, я поднимаю взгляд — но нет. Она смотрит на Майкла так, будто собирается сожрать его целиком.
— Виски подойдёт, — лениво отвечает Майкл, возвращаясь к плейлисту.
— Могу раздобыть для вас побольше льда, — у неё вздрагивает нос. Ноль внимания на меня.
— А он у вас в бизнес-классе ограничен или что? — не выдерживаю я.
Майкл наклоняется, кончик его носа касается моей шеи. Дыхание обжигает.
— Принцесса, не нужно.
Стюардесса колеблется и уходит. Раздражение не покидает меня. Пальцы дрожат на подлокотнике. Майкл целует меня в щёку, включает Rihanna, чтобы создать белый шум.
Когда нам приносят напитки, я делаю глоток яблочного сока, но он кажется приторным. Я смотрю в иллюминатор на чёрноту океана, а внутри закипает несправедливая ревность. Через пару минут я расстёгиваю ремень.
— Я сейчас.
Захожу в уборную. Здесь тесно, но не до паники. Стены глушат гул двигателей. Яркий свет верхней панели отражается в зеркале, подчёркивая мои раскрасневшиеся щёки. Я опираюсь ладонями о столешницу из искусственного камня. Дурацкая ревность. Дурацкий полёт.
Дверь не стучит — вибрирует от щелчка замка. Я не слышу, как он входит, зато воздух смещается, становясь плотнее от его одеколона.
— Здесь не заперто, — шепчу я, не оборачиваясь. — Увидят.
— Увидят, что занято, — вкрадчиво поправляет он. Я слышу, как поворачивается задвижка с характерным металлическим щелчком.
Его руки ложатся мне на талию, пальцы находят край моего свитера. В зеркале я вижу, как он смотрит на меня — не в глаза, а на то, как мои пальцы впиваются в камень.
— Она хотела тебя, — в голосе проскальзывает жалобная нотка.
— Я не заметил, — он прижимается твёрдой грудью к моей спине. — Я смотрел только на то, как ты злишься. Сексуально.
— Дело даже не в этом! Почему, когда ты к ним с приветствием, они, видя, что ты с партнёром, намеренно заигрывают? Иногда я вспоминаю Грейс, которая добрее меня, и представляю, как ей обидно. Это несправедливо. Ты к человеку с улыбкой, а они к тебе — с ножом.
— Шшш, — он разворачивает меня за плечи. Теперь моя спина упирается в столешницу, а его бёдра зажимают меня между собой и раковиной. — Это её работа — быть идеальной снаружи, а то, какая она внутри, мне плевать. Здесь… — Он поднимает руку, чтобы заправить выбившуюся прядь мне за ухо, и его пальцы задерживаются на шее, чувствуя пульс. — Здесь есть только мы.
— Да, ты прав, — тараторю я.
Майкл качает головой, останавливая меня.
— У тебя частые перепады настроения, ты в стрессе. Ты ушла, потому что тебе нужно это выплеснуть.
Я не успеваю ответить. Его губы накрывают мои — грубо, требовательно, заглушая последние остатки возмущения. Я таю, пальцами сминая его рубашку.
Не спрашивая разрешения, его рука скользит вниз, пальцы ловко расстёгивают пуговицу моих джинсов. Я вздрагиваю от прохлады воздуха на разгорячённой коже.
— Ты решил устроить это здесь? — задыхаюсь я, но возбуждаюсь, как спичка.
— А ты решила устроить сцену на высоте десяти тысяч метров? Расслабься, — шепчет он мне прямо в губы. — Дай мне успокоить тебя.
Я сжимаю его предплечья — то, что было ранено, зажило, однако иногда его мышцы ноют, поэтому я не сильно держусь, смещая вес и кидая взгляды на дверь. Первое прикосновение заставляет меня выгнуться. Я чувствительная, нервная. Он знает каждую точку на моём теле лучше меня. В тесной кабинке, где гудит вентиляция и через дверь пробивается шум салона, это кажется чем-то запретным, опасным. Моя голова падает ему на плечо, чтобы не стукнуться о зеркало.
— Это будет трудно… — шепчу я, капли пота скользят по спине и лбу, — не издать ни звука.
— Не волнуйся об этом.
Его движения ритмичны: он чувствует каждую мою дрожь, замедляясь, когда я начинаю дышать слишком часто, и ускоряясь, когда я вцепляюсь ногтями ему в спину. Его пальцы надавливают глубже, и я почти скулю, но его ладонь закрывает мой рот. Прилив жара ускользает, но быстро возвращается, заставляя меня жмуриться и дышать в его ладонь. Бёдра сжимаются.
Я растворяюсь, отпуская ревность, злость, напряжение долгого перелёта. Он держит меня на грани, пока я не начинаю молить шёпотом, и только тогда позволяет мне сорваться.
Я кончаю беззвучно, зажмурившись, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, чувствуя, как он удерживает меня всей тяжестью своего тела, не давая сползти по скользкой столешнице. Он на секунду сжимает челюсть, когда двигает левой рукой, но тут же игнорирует это.
— Умница, — целует он меня в висок, убирая руку и помогая мне привести одежду в порядок. — Теперь мы можем лететь дальше? Полёт около пяти часов, я классный фильм скачал, погнали.
Я поднимаю на него глаза, в которых всё ещё стоит влажная дымка, и улыбаюсь.
— Уговорил.
Облака за иллюминатором выглядят как что-то нереальное, воздушное, будто можно туда упасть и исчезнуть. Мы смотрим фильм, иногда посапывая, иногда поедая мармеладки.
В Майами мы прилетаем уже ночью. Здесь тепло, влажно, климат совершенно не похож на тот, из которого мы уехали. Двери самолёта открываются, воздух обволакивает — густой, солёный, пахнущий океаном и чем-то тропическим. Намёка на зиму нет — это не снег и тишина, а влажная кожа, открытые окна и ощущение, будто лето продолжается.
Мы сходим с лестницы самолёта, и я на ходу стягиваю с себя свитер, оставаясь в тонком топе.
— Привыкаем вместе, — бубню я. — Либо живёшь в жаре, либо притворяешься, что тебе не жарко.
Майкл закатывает рукава рубашки, обнажая татуировки и расстёгивая первые две пуговицы.
— Уже нравится.
Я замедляюсь, позволяя толпе обогнать нас, и предупреждаю:
— Кстати… если вдруг мама начнёт говорить на испанском — не пугайся.
— Какое-то время я думал, ты тоже говоришь.
— Частично. Понимаю больше, чем могу сказать. Так, бытовое. Если она злится — я улавливаю процентов восемьдесят. Если начинает быстро — делаю вид, что всё поняла. Папа делает так же.
— Папа? Знает?
— Почти нет. Знает пару слов. Но «mi vida» он выучил идеально. Наверное, для меня. А мама… мама может прожить жизнь на двух языках одновременно и ни разу не запутаться.
Мы выходим в зал прилёта. Люди, шум, объявления, запах кофе и духов. И где-то среди этого — она.
Я узнаю её сразу. Как не заметить яркую пташку? Воздушное платье, открытые плечи, волосы свободно падают на спину, серьги и украшения звенят, пышная фигура притягивает взгляды, особенно её бёдра. Она смеётся, подпрыгивает на месте, касаясь руки мужчины рядом с ней. Определённо её энергия. Та самая, из-за которой невозможно пройти мимо.
— Это она.
Майкл прослеживает мой взгляд. Посвистывает.
— Понимаю, откуда у тебя характер.
— Ты ещё не всё видел. Запомни: тебе на меня грех жаловаться, поверь, — шлёпаю его по груди.
И в этот момент Камила замечает меня.
— Дочка! Ну как тебе наши пальмы, а?
Она идёт ко мне, почти бежит, и через секунду уже сжимает меня в объятиях — искренних, крепких, с запахом сладкого парфюма и чего-то родного.
— Ты похудела, — тут же отстраняется, берёт моё лицо в ладони. — Или выросла ещё больше? Dios mío… (исп. «Боже мой…»).
— Мам… — смеюсь я.
Она переключается мгновенно.
— А это… — взгляд скользит на Майкла, и в ней вспыхивает тот самый огонь. — chico malo?
Я закрываю глаза на секунду. Как мне пережить это?
— Да, мам.
Майкл подхватывает её энергию, живо протягивает ладонь:
— Это я. Майкл.
Она игнорирует руку и вместо этого обнимает его — слишком близко, слишком внимательно.
— Алехандро, — поворачивается она, — смотри, кого она привела.
Ну что за формулировка? Я прижимаюсь к боку Майкла в защитном жесте.
Алехандро? У него тёплый оттенок кожи, лёгкая небритость, волосы чуть растрёпаны, как будто он вышел из мастерской. Высокий, подтянутый. Взгляд проницательный, творческий, слегка безумный. На нём рубашка, закатанные рукава, и краска под ногтями, которую не до конца удалось отмыть.
— Рад познакомиться, — говорит он, пожимая руку Майклу. — Алехандро Санчес.
— Само собой, рад, очень рад. Майкл Джонс, — отвечает мой парень, натягивая улыбку. Затем сжимает мои плечи. — Кстати, моя девушка Кэтлин.
Ну вот, теперь он стебётся над ними. Это превращается в цирк.
Я улыбаюсь Алехандро. Ему… тридцать пять или тридцать шесть. Маме почти тридцать восемь. Вместе они выглядят не странно, а… естественно. Для них.
Мысль пролетает мигом: Камила больше не Моррисон, она Камила Фасио. Девичья фамилия.
— Поехали, — хлопает в ладони мама, браслеты на запястье гремят. — Я хочу вам показать дом! И ты, — тыкает она в меня пальцем, — расскажешь мне всё. Абсолютно всё.
— Уже жалею, что прилетела, — хватаюсь за чемодан я.
— Поздно, — вопит она, пританцовывая.
Мы выходим на улицу, и жара накрывает сильнее, чем в аэропорту. Воздух густой, липкий. Парковка освещена фонарями, пальмы шуршат от ветра. Машина у Алехандро — тёмная, аккуратная, без лишнего пафоса. Внутри пахнет кожей и краской.
Я сажусь назад с Майклом, мама — впереди, уже что-то тараторит, перескакивая с английского на испанский. Рассказ о том, как она покупала лак для ногтей, а незнакомый мужчина оплатил их.
— Она всегда так, — тихо говорю я. — Если не успевает на одном языке — берёт второй.
— Мне нравится, — отвечает Майкл, наблюдая за ней. — Берёт от жизни всё, что сказать? Свобода — не платная, хватай да наслаждайся.
Иногда мне не нравятся подобные его высказывания — он говорит так, будто в любой момент может уйти. Но я успокаиваю себя, сжимая его ладонь.
Майами ночью — это огни, отражающиеся в воде, неон, открытые террасы, люди, которые не спешат домой. Музыка просачивается даже сквозь стекло.
Минут через двадцать мы сворачиваем в более тихий район. Дома становятся ниже, пространство — шире.
— Почти приехали, — на взводе пищит Камила.
И правда. Но это не совсем дом и не совсем квартира — скорее пространство художника, превращённое в жильё.
Белые стены, большие панорамные окна, через которые видно тёмную гладь бассейна. Вода подсвечена снизу, гладко переливается, будто светится изнутри. Терраса — деревянная, с разбросанными креслами и подушками.
Внутри — открытое пространство. Минимум перегородок, высокие потолки. Картины везде: на стенах, прислонённые к полу, незаконченные холсты на мольбертах. Цвета — пёстрые, живые, иногда резкие.
Где-то пахнет маслом, краской и морем. Где-то — алкоголем, лаком для ногтей и едой.
— Добро пожаловать, — говорит Алехандро, включая свет.
Мама уже босиком, смеётся и открывает окна, показывая свою дружелюбность и пылкость.
— Здесь всегда должно быть движение воздуха! Праздник наступает! Да к чёрту праздник — каждый день должен быть салютом!
Я стою посреди этого пространства и понимаю: да, это её место. Немного хаотичное, как она сама. Сравнивая эту семью и семью отца, понимаю: никто из них ни о чём не жалеет. По крайней мере, они счастливы.