Глава 45
Александр даже не подумал приблизиться к Виктории.
Он просто стоял в стороне и смотрел.
Вот она — тихо улыбается, наблюдая за спектаклем, её взгляд мягкий и внимательный. Вот она уже поднимается с места, суетится вокруг детей, поправляет им одежду, что-то говорит, наклоняясь к ним с той самой нежной улыбкой, которой он раньше никогда не видел.
Рядом с ней стоял мужчина — тот самый священник, след которого они упустили. Он помогал ей с детьми, иногда что-то говорил, и тогда Виктория, повернувшись к нему, смеялась.
Они выглядели... естественно.
Словно всегда были рядом друг с другом.
Словно так и должно быть.
Радостная Виктория медленно шла по многолюдным улицам, растворяясь в толпе, а Александр, будто тень, следовал за ней на расстоянии. Он не приближался — лишь наблюдал.
Иногда она наклонялась к детям, что-то тихо шептала им, и те смеялись. Иногда поднимала голову, чтобы ответить священнику, и тогда её смех звучал легко, почти беззаботно.
Сердце Александра болезненно сжималось.
Он никогда не видел её такой.
Никогда.
Каждый раз, когда он представлял её в своих воспоминаниях, это было лицо, искажённое болью, наполненное страхом, усталостью... отчаянием.
Но сейчас перед ним была другая Виктория.
Не Великая герцогиня.
Не пленница чужой воли.
Просто... счастливая девушка.
«Леди Виктория хотела лишь одного — покончить со страданиями и жить счастливо...»
Его шаги замедлились, почти затихли.
Перед глазами вспыхнуло воспоминание.
Она стояла на краю обрыва, ветер трепал её волосы, а голос звучал глухо, надломленно:
«В моей жизни было достаточно страданий...»
А затем — шаг назад.
Александр с силой сжал дрожащую руку в кулак, до боли, до побелевших костяшек. Он склонил голову, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей... но они не отпускали.
Медленно, словно через усилие, он снова поднял взгляд.
Виктория стояла, подняв лицо к небу.
В этот момент над городом расцвели фейерверки.
Яркие огни вспыхивали в темноте, отражаясь в её глазах. Они сияли — чисто, по-детски.
Она смеялась.
Смеялась от счастья, глядя на это простое, обыкновенное зрелище.
И в этом смехе не было ни капли той боли, которую он привык видеть.
Поначалу он хотел подойти к ней.
Попросить прощения.
Сказать всё, что должен был сказать давно.
Поклясться, что больше никогда не причинит ей боли. Отдать ей всё — всё то, чего она была лишена рядом с ним.
Начать всё сначала.
Так он думал.
Так он хотел.
Но теперь...
Теперь, глядя на неё, он вдруг ясно понял:
Виктория сможет быть по-настоящему счастливой только тогда, когда окончательно забудет его.
Когда всё, что было связано с ним — все её страдания, весь тот холод, вся боль... — исчезнет.
Когда даже его самого больше не будет в её жизни.
Когда она сможет идти дальше.
С кем-то другим.
С кем-то, кто не разрушит её.
Александр остался стоять в стороне.
Люди вокруг постепенно начали расходиться. Шум стихал, огни гасли один за другим.
Он даже не заметил, как фестиваль подошёл к концу.
И только когда Виктория окончательно скрылась в толпе, исчезнув из его поля зрения, в его затуманенном сознании медленно всплыла мысль:
«Как я могу...»
«Как мне снова понравиться тебе?..»
Но ответ был очевиден.
Для неё он был источником страданий.
Тем, кто довёл её до края.
Тем, рядом с кем она никогда не чувствовала себя в безопасности.
Он ничего ей не дал.
Никогда не слышал её смеха.
Никогда не сделал её счастливой.
Всё, что у неё осталось после него — это раны.
И боль.
Так имел ли он право сейчас снова вторгаться в её жизнь?
Разрушить тот хрупкий покой, который она наконец обрела?
Позади послышались шаги.
Рыцари приближались, с тревогой и недоумением глядя на своего господина.
Александр не обернулся.
Лишь тихо, почти бесцветным голосом отдал приказ:
— Прекратить поиски.
И в этот момент всё закончилось.
После стольких месяцев безумия, отчаяния и одержимости, Великий герцог сам поставил точку.
Одним-единственным приказом.
***
Прошел месяц с тех пор, как Александр вернулся в замок. Это был его первый визит за полгода. Как только он переступил порог, не взглянув ни на кого, сразу направился в свой кабинет. Весь месяц он почти не разговаривал, полностью погрузившись в дела герцогства. Александр заставлял себя думать только о политике, о бюрократии и управлении — о любой другой реальности, лишь бы не думать о том, что терзало его сердце.
— Ваша светлость, это Лукас. Можно войти? — осторожно спросил секретарь.
Он зашел, и его лицо отражало мрачное ожидание. Вчера, когда он заглядывал сюда, господин сидел точно в той же позе, неподвижный, как статуя. Лукас даже не знал, ел ли или спал герцог в последние дни. Глаза Александра были затуманены, лицо стало еще бледнее, а черты — резче, линии подбородка отчетливо заострились.
Секретарь протянул письмо:
— Ваш рыцарь добыл информацию о Ее светлости.
Рука Александра, державшая перо, едва заметно дрогнула. Лицо постепенно оживало, когда он открыл письмо и начал читать. Каждая строчка заставляла сердце биться быстрее: где она живет, кто рядом с ней, чем занимается. В письме говорилось, что Виктория все еще пребывает в монастыре маленькой деревушки. Она стала полноценным членом обители, заботясь о детях, помогая настоятельнице и находя утешение в простой жизни.
— Монастырь большой?.. — наконец тихо спросил Александр.
— Совсем нет, Ваша светлость, — ответил Лукас. — Маленький монастырь в маленькой деревне, людей там немного.
Александр опустил взгляд. Серые глаза оставались холодными и спокойными, словно он что-то тщательно обдумывал. Несколько мгновений тишины, потом он заговорил снова:
— Нам придется подождать и посмотреть... да. Еще немного.
Ожидание давило на него, словно тяжёлый камень на груди. Теперь он знал: для Виктории он абсолютно не нужен. Но в уголках его сознания жила крошечная надежда — пусть это будет лишь малейшая случайность, которая заставит её снова обратить на него внимание. Хочется хоть маленькой возможности быть частью её жизни, хоть мгновенно.
— Да, я так и сделаю. И, Ваша светлость... — Лукас на мгновение замялся, понимая, что слова о заслуженном отдыхе не будут услышаны. Он знал, что герцог не остановится, даже если попросить тысячу раз. Вероятно, герцогу проще терзать себя делами, чем столкнуться с тем, что мучает его сердце.
— Что ж, я пойду.
Проронив тихий вздох, Лукас поклонился, развернулся и вышел из кабинета.
Дверь тихо захлопнулась, и в комнате снова повисла гробовая тишина. Александр остался один — среди бумаг, карт и королевских указов, и его мысли, как неразрешимый клубок, медленно возвращались к той девушке, чьё имя он не мог вычеркнуть ни из памяти, ни из сердца.
***
На Святую Землю вскоре пришла зима, и с её приходом в монастыре произошли заметные изменения. Осенью неизвестный благодетель пожертвовал храму значительную сумму, благодаря чему внутренние помещения были тщательно отремонтированы, а фасад здания приведён в порядок — теперь монастырь выглядел как настоящее убежище света и уюта среди зимней стужи.
Виктория присела на корточки перед камином, ощущая мягкое тепло огня, и вспомнила слова Анны:
— Мне жаль, что жертвователь не раскрыл своё имя, я очень хотела бы поблагодарить его.
Когда Виктория была ребёнком, она видела, как маркиз Сант Клэр щедро жертвовал деньги храму, при этом создавая вокруг своих поступков шум и привлекая внимание к себе. Тогда ей казалось странным и почти забавным, как кто-то может так открыто хвалиться добрыми делами. Сейчас же ей было любопытно, как этот таинственный благодетель узнал о их скромном монастыре и решил помочь без всякой огласки.
Треск горящих дров заполнял комнату, создавая атмосферу уюта и покоя. Виктория опустила книгу на колени, слегка склонив голову набок, и вновь погрузилась в чтение. Во время ремонта одну из комнат выделили под кабинет, и теперь зимними вечерами она приносила из него книги и устраивалась у камина в своей спальне. Ласковое тепло огня согревало её озябшее тело, а мягкий свет танцевал по страницам, создавая особое чувство уюта и безопасности.
Сидя так, Виктория ощущала редкую тишину и спокойствие, которые стали для неё настоящей роскошью после долгих месяцев забот и тревог. Каждое мгновение зимнего вечера, каждый треск дров и лёгкий запах горящей древесины казались ей маленькими чудесами, напоминающими о том, что даже среди суровой зимы жизнь может быть полной тепла и света.