31 treinta y uno
Ночь выдалась совсем не сладкой.
Стрелки часов давно перевалили за полночь — 00:00. Николь уже почти проваливалась в сон, когда обрывками начали всплывать странные, слишком яркие картинки: Эйфелева башня, холодные вспышки камер, шум папарацци... и он — Ламин.
Утром всё это казалось размытым, как будто случилось не с ней.
⸻
— Доброе утро... — тихо произнесла Николь, спускаясь по лестнице. Она машинально поправила волосы, пытаясь привести себя в порядок.
— Доброе, милая, — отозвалась Шейла, не оборачиваясь, выключая воду у раковины.
И в этот момент по дому раздался звонкий детский крик:
— Николь!
Канье, сияя от радости, почти бегом бросился к ней.
Николь тут же улыбнулась, присела и подхватила малыша на руки.
— Доброе утро, малыш, — мягко сказала она, прижимая его к себе.
Она прошла к столу, всё ещё держа его на руках, будто боялась отпустить хоть на секунду это ощущение спокойствия.
Шейла обернулась и внимательно посмотрела на неё.
— Всё нормально? Ты с утра какая-то бледная...
Николь на секунду замолчала. Посадив Канье на стул, она тихо выдохнула, словно решаясь сказать то, что сама не до конца понимала.
— Я Ламина во сне видела...
Шейла едва заметно улыбнулась — не насмешливо, а скорее понимающе.
Николь продолжила, опуская взгляд:
— Только не пойму... как это было связано с Парижем.
Шейла подошла ближе и мягко положила руку ей на плечо.
— Милая... это нормально. Ты ещё не раз его будешь видеть. Иногда так работает память и чувства.
В комнате повисла тёплая тишина, нарушаемая лишь лёгким звоном посуды и детским шорохом.
Николь медленно выдохнула, словно отпуская напряжение, которое держала внутри всю ночь.
— Да... ты права, мам, — тихо сказала она наконец, с лёгкой, почти невидимой улыбкой.