Пленник рыжего пламени

Демид

Вечернее совещание. Руководители отделов. Строгий беспощадный голос отца.

Я должен быть именно здесь. Должен озвучивать свои мысли, вносить какие-то идеи, или выдавить из себя хотя бы одно грёбаное слово по теме происходящего, но вместо этого мой взгляд прикован к экрану телефона. Жду её ответа, как полоумный. Снова. И стабильность обычно является залогом успеха, но явно не в контексте наших отношений.

Потому что наши отношения больше похожи на минное поле: я делаю шаг за шагом, зная, что однажды мне точно оторвёт конечности. И несмотря на это осознание всё равно продолжаю идти.

Написал ей почти сразу после того, как увидел эту волшебно-неприступную в офисе матери. С тех пор прошло ровно три часа и сорок четыре минуты, а в чате по-прежнему моё сообщение без ответа. Не прочитано и, кажется, даже не доставлено судя по отметке.

Трубку она, разумеется, тоже не берёт. Я пробовал. Раз шесть точно.

У нее сел телефон? На офис матери обрушился грёбаный торнадо обрубив интернет кабель? Она в суде?

Разумеется нет, в такое время заседания не проводят.

Тогда где, чёрт возьми, она?

— Демид, — вырывает меня из мыслей строгий голос отца. — Ты со мной согласен?

— Да.

Хрен знает с чем, но я согласен. Не слышал ни слова, не вдумывался ни в одно озвученное предложение, но всё равно киваю головой.

Снова проваливаюсь в наш диалог, перехожу на её профиль. Вот сука. Больше не вижу ни одной её фотографии, только имя. Она заблокировала меня и судя по всему везде, раз телефон аналогично не отвечает на мои звонки.

Едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться вслух.

Начинает казаться, что всё происходящее между нами мне приснилось, почудилось, оказалось галлюцинацией, и Арины никогда не существовало, а мне пора официально ставить параноидальную шизофрению. Будто она моя фантазия. Будто никто не смотрел мне в глаза взглядом полным огня и вызова, будто никто не вёл мою машину, будто никто не укладывал свою ладонь так по-собственнически в мою.

Заблокировала, будто наш невинный недопоцелуй ничего не значил. Будто ей в действительности плевать.

Я ощущаю злость на кончиках пальцев всё оставшееся время совещания, пока переоткрываю её профиль раз за разом, думая, что в этом есть какая-то ошибка. На пару секунд перестаю злиться так сильно. Убеждаю себя в том, что она играет. Капризничает. Ничего страшного.

Но это всего на пару секунд.

— Всем спасибо за продуктивное совещание, — наконец объявляет отец и я отлипаю от стула, но тут же усаживаюсь обратно, стоило ему продолжить. — Демид, задержись.

Я остаюсь, отец дожидается, пока остальные выйдут за пределы переговорной. Стук тонких женский каблуков, шелест бумаг, приглушённые голоса в коридоре. Дверь закрывается с мягким щелчком, и комната погружается в плотную, вязкую тишину, словно море перед страшным штормом.

— В чём дело?

Отец упирается ладонью в стол — широко, тяжело, всей массой крупного тела, и не сводит с меня взгляда. В этом взгляде нет злости, только старое, знакомое и испытанное годами требование.

— Ни в чём, пап.

— Это ты будешь говорить маме, чтобы не расстраивать, а я хочу внятного и честного ответа.

— Внятного и честного, — повторяю я, растягивая слова. — Хорошо, о чём конкретно ты хочешь поговорить? Я знаю, что проект коттеджей на мне, знаю что...

— О том, что ты сам не свой, — перебивает он, наблюдая за мной стальным взглядом исподлобья. — Ты сидел на этом стуле, но на совещании тебя не было. Когда Марков задал вопрос ты переспросил дважды. Ты никогда не переспрашиваешь, Демид, и уж тем более не сидишь в телефоне, как чёртов пятиклассник.

— Я в порядке, — плоско отвечаю я, понятия не имея как объяснить происходящее.

— Я не спрашиваю, в порядке ли ты, — произносит он тише. — Я вижу, что нет. Я спрашиваю, что случилось.

— Ничего такого, что касалось бы работы.

— Ты мой сын, Демид, моё беспокойство не заканчивается твоими должностными обязанностями. Если с тобой происходит что-то плохое — я всегда буду с тобой, даже если ты считаешь, что в этом не нуждаешься.

— Пап, мне не десять, и поверь, я сам в состоянии справиться со всем, что происходит в моей жизни.

— Я знаю, что ты в состоянии решить все свои проблемы, твоя самостоятельность била рекорды ещё со школы, но взрослый возраст детей ещё не означает, что они не нуждаются в поддержке.

— Пап, — склоняю голову набок, потираю подбородок. — Я правда ценю твоё беспокойство, но всё нормально. Хорошенько отдохнул ночью, не выспался, чувствую себя, как побитая собака, завтра всё пройдёт.

Сказать отцу что мне нравилась соседка по парте в начальной школе было обыденностью разговоров за ужином. Признаться, что лишился девственности в девятом классе — такой же базовый разговор отца с сыном. А вот объяснить всю степень безумия и собрать месиво из собственных мыслей в единое предложение, чтобы описать чувства к рыжеволосой язве — задача со звёздочкой.

Особенно когда рыжеволосая язва — дочь его друга и моего крёстного отца, а я ощущаю крайнюю степень помешательства, стоит ей только попасть в поле моего зрения.

Так что, эта тема явно не для этого момента. Точно не для этого момента.

— Хорошо, — произносит он наконец. — Но если всё перестанет быть нормально, ты знаешь, что у тебя есть отец.

— Знаю.

Отец щурится. Он не верит мне, я вижу это по тому, как он медлит с ответом, как взвешивает мои слова, будто пробует их на вкус, но доверие всё же перевешивает его манию контроля.

— На сегодня всё, — говорит он. — Приведи мысли в порядок. Завтра у нас встреча с инвесторами, и ты мне нужен в полной боевой готовности. Справишься?

— Справлюсь.

— Не сомневаюсь.

Отец отходит к двери, но у самого выхода оборачивается. Несколько секунд пристального изучающего взгляда, в котором намного больше тревоги, чем он способен выдавить вслух.

— И выспись, — бросает он напоследок. — Что бы тебя не тревожило, оно того не стоит.

Я остаюсь в пустой переговорной, глядя на погасший экран и собственное отражение в тёмном стекле. Отец прав, что мне нужен покой. Вот только проблема в том, что я окончательно утратил возможность его ощущать. Покой — это то, что остаётся, когда ты знаешь, что всё под контролем. А у меня полное его отсутствие. Над ситуацией, над собой, над девчонкой, которая, кажется, задалась целью отправить меня на терапию к психотерапевту.

Я достаю телефон и снова проверяю её профиль. Всё так же: ни фото, ни историй, ничего, что я мог видеть раньше. Пусто. Будто она не просто заблокировала меня, а стёрла любые следы своего существования.

Набираю её номер и не слышу даже гудков. Звонок переводит меня лишь на голосовую почту. Внутри что-то медленно, но неумолимо закипает и это даже не злость,а что-то намного острее. То, от чего сжимается челюсть и немеют пальцы. Я не привык ждать. Не привык, чтобы от меня отмахивались. Не привык, чтобы женщина, с которой я хочу поговорить, была вне зоны доступа.

Я поднимаюсь с кресла, беру пиджак со спинки и выхожу в коридор. Шаги гулко разносятся по пустому помещению. Стеклянные двери пропускают меня с тихим жужжанием автоматики. Лифт, парковка, ключи от машины, сжатые в ладони.

Через минуту я уже выезжаю с подземного уровня. Город пролетает за окном чередой огней и теней. Я еду, не превышая скорости, но и не медля. Руки на руле спокойные и уверенные, и лишь пальцы выдают небольшое волнение, сжимая оплётку чуть крепче, чем нужно.

Знаю её адрес. Ещё бы я его не знал и не запомнил.

Паркуюсь у соседнего от неё подъезда под деревом, глушу двигатель и уже берусь за ручку дверцы, но замираю. Взгляд цепляется за знакомый силуэт — не у двери дома, а чуть поодаль, за тротуаром, там где начинается детская площадка.

Она.

Арина.

Сидит на низких качелях, уперевшись ногами в утоптанную землю, чуть покачиваясь вперёд-назад. Рядом с ней, на соседних качелях, ещё одна девушка — темноволосая, с которой они о чём-то активно говорят.

А перед ними, в песочнице ребёнок. Мальчик. Лет трёх или четырёх. Тёмные волосы, торчат в разные стороны, пухлые ладони сосредоточенно лепят что-то из песка, лопатка валяется рядом.

Я застываю. Ладонь, уже лежавшая на ручке дверцы, медленно опускается обратно на руль.

Арина что-то говорит темноволосой девушке, затем поднимается с качелей и подходит к песочнице. Опускается на корточки рядом с мальчиком, поправляет ему ворот курточки так легко и почти по-матерински. Показывает пальцем на фигурки, которые ребёнок лепит в песочнице, широко улыбается ему и принимается делать это вместе с ним, поднимая совок с земли.

Мальчик поднимает голову, смотрит на неё и улыбается широко, открыто, всей своей круглой щекастой физиономией. Я приоткрываю окно машины, слыша отдалённый детский лепет, её звонкий смех и наблюдая за тем, как она корчит рожицы от чего ребёнок заливается хохотом.

Ловлю себя на том, что сам не могу не улыбаться, когда вижу это. Внутри что-то медленно сжимается. Я понятия не имею, чей это ребёнок. Её подруга, кажется, слишком молодой, чтобы быть его матерью, но этой возможности всё равно не отметаю. Может, это просто соседский мальчик за которым они присматривают. Но сейчас это не имеет значения. Важно другое: я никогда не видел её такой.

Она кажется мягкой, спокойной, умиротворённой и по-настоящему радостной просто от того, что рядом с ней находится малыш.

Откидываюсь на спинку кресла и просто смотрю.

— Давай, Марк, — говорит она не громко, но достаточно, чтобы я расслышал. — Посмотри-ка, другие детки уже разошлись по домам, а знаешь почему?

Ребёнок активно отрицательно вертит головой.

— Потому что на улице уже холодно и пора идти кушать, — отвечает тем самым особенным тоном голоса, которым обычно что-то рассказывают маленьким детям. — Посмотри, мама уже замерзла, у тебя самого уже не ручки, а ледышки!

Ухмыляюсь. Она наклоняется специально, упираясь ладонями в колени, чтобы её лицо было на уровне ребёнка. Выглядит милой, слишком забавной и теперь мне даже неудобно называть её рыжей язвой, ведь сейчас она такая домашняя, искренняя и по-особенному нежная к этому ребёнку.

— Вот, потрогай, — она протягивает ему ладонь. — У меня уже тоже замёрзли ручки, а ещё я бы сейчас съела целого слона.

— Слона? — смеётся ребёнок.

— Слона! — восклицает она. — Но его у меня в холодильнике нет. Есть только очень вкусная курочка. Будем кушать курочку?

— Будем! — звонко произносит ребёнок, неуклюже хлопая маленькими ладошками.

Она не знает, что я здесь. Она вообще не думает обо мне сейчас — это видно по тому, как расслаблены её плечи, как она поправляет кудрявые рыжие волосы, выбившиеся из пучка на лицо из-за ветра, как берёт мальчика за руку, помогая ему выбраться из песочницы. Он тут же обхватывает её колено пухлыми руками, и она гладит его по голове, тем самым движением, которое я почему-то хочу почувствовать на себе.

Глядя на эту картину, чувствую себя хуже, чем когда-либо. Лишним. В её мире, в её жизни. Понимаю, что не могу просто вмешиваться в эту идиллию и начать выяснять отношения, которых нет. По крайней мере не сейчас и не здесь.

Не так.

Но уехать всё равно не могу. Сижу и наблюдаю, как она застёгивает ребёнку куртку до самого подбородка, как звонко смеётся в разговоре с подругой, как они втроём спустя время скрываются за подъездной дверью.

Я медленно выкуриваю сигарету, не затягиваясь глубоко, просто чтобы занять руки и дать мыслям хоть какое-то русло. Огонёк тлеет в темноте салона. Дым уходит в приоткрытое окно, смешиваясь с холодным осенним воздухом. Замечаю, как в её окне загорается свет.

Я тру лицо ладонью. Усталость наваливается глухо, свинцово. Отец был прав: я не выспался. Но дело не в бессоннице. Дело в ней. В том, что я не могу уехать, даже когда знаю, что должен.

***

Всю неделю она меня избегает, как маленькая напакостившая девчонка, которая боится даже посмотреть в глаза после того, что натворила. Берёт отгулы у матери в те дни, в которые я заезжаю за ней, чтобы вместе пообедать. Не убирает меня из чёртового чёрного списка, будто не понимает, что создать фейк и наблюдать за ней — дело двух минут.

Если я не могу действовать прямо, это не значит, что не могу плавно заходить сбоку.

Стою в салоне вечерних платьев. Она будет на мероприятии, потому что не может его пропустить, не станет расстраивать мою маму. Арина может игнорировать меня, но платье не сможет проигнорировать.

Даже если не наденет — увидит. Если выбросит, всё равно перед этим подержит в руках. Даже если будет проклинать, то хотя бы подумает обо мне.

Хотя я и так знаю, что она обо мне думает. Ведь будь я ей безразличен, она бы не стала бегать.

— Мы рассматриваем какую-то определённую стоимость? — спрашивает девушка, работающая консультантом, вежливо улыбаясь и хлопая ресницами.

— Мы рассматриваем лучшие варианты, которые у вас будут.

— Поняла.

Она отходит на несколько шагов и через минут пять возвращается с двумя платьями на вешалках.

— Это настоящий шёлк, — показывает она нежно-голубое платье, я отрицательно мотаю головой.

Ей не понравится этот цвет. Слишком девичий, слишком нежный, слишком не подходит к её образу.

— Тогда могу предложить это? — она показывает второй вариант: чёрное, лаконичное, но слишком невзрачное для неё.

Тоже не понравится.

— Нет, это всё мимо.

Девушка легко натягивает улыбку, но смотрит на меня с лёгким недоумением, а после убирает недавно принесённые платья на свободный рейл.

— Может, вы опишите её? — осторожно предлагает консультант. — Девушка, для которой мы выбираем платье, она какая? Если я буду понимать типаж внешности, смогу найти более подходящие варианты.

Она самая сложная из всех женщин, которых я знаю. Самая необычная женщина из всех, кого я знаю. Самая красивая и необыкновенно манящая из всех женщин, каких мне только приходилось встречать.

— Рыжая, — говорю первое, что приходит в голову, но понимаю, что этого слишком мало. — Волосы волнистые, длинные, светлая кожа, голубые глаза. Ей не понравится что-то слишком яркое или наоборот пастельное и невзрачное. Откровенные вырезы, тоже, категорически избегаем. Должно быть не пафосно, но элегантно и дорого.

— А размер? Параметры знаете?

— Размер, — задумываюсь, пытаясь воссоздать в очередной раз её образ перед глазами. — Думаю, сорок второй. Тонкая талия, размер груди, предполагаю, чуть больше второго, может третий.

Очень плохая идея сейчас вспоминать её грудь.

Катастрофически плохая.

Я, блять, даже её не видел, а моё воображение уже трахает мозг, отправляя позывы в нижнюю часть тела.

— Я поняла, — кивает девушка. — Предлагаю тогда рассмотреть варианты с корсетным верхом, чтобы она смогла подогнать платье под свои точные параметры, раз примерки не будет. Дайте мне немного времени.

Она уходит, пока я рассматриваю манекены в дорогих нарядах. Кажется, что ей не подойдёт абсолютно ничего, ведь украсить и без того слишком особенную девушку каким-то платьем, почти невозможная задача.

Она даже в джинсах была бы там самой красивой, но дресс код мероприятия обязывает к чему-то более формальному.

Девушка возвращается через десять минут с одним платьем в руках. Атласное, бордовое, с идеальной линией декольте, без бретелей и рукавов. С корсетом и юбкой, по которой идет разрез от бедра.

— Оно сдержанное, но элегантное, как вы и просили. Без откровенных вставок, вырез по бедру не слишком высокий, будет оголять ногу при ходьбе чуть выше колена, не более.

— Да, — киваю я. — Это мне нравится.

— Я могу попросить коллег с примерной комплекцией вашей девушки примерить, чтобы вы смогли оценить, как оно сидит.

Моей девушки. Звучит очень хорошо, жаль, что пока не соответствует действительности. Но это ненадолго.

— Нет, мерять не нужно.

— Отлично, упаковываем?

— Нужны ещё туфли. В цвет платью, максимально удобные, чтобы она могла их надеть и отходить весь вечер без каких-либо проблем.

— Размер знаете?

— Тридцать седьмой. Узкая нога, высокий подъём.

Я ловлю себя на том, что раньше не запоминал даже имён некоторых женщин, с которыми просыпался, а сейчас боюсь упустить в ней любую детали, которые по значению кажутся планетарного масштаба. Даже размер её ноги, даже то, что после лета у неё на носу появилось несколько веснушек.

— Упакуете всё в подарочную коробку, адрес я напишу. Обязательно вложите туда записку. — уточняю я.

— Что напишем? Поздравление с днём рождения или может...

— Нет, — строго прерываю её. — Напишите: «Можешь сколько угодно от меня бегать, но в этом платье». В конце отдельной строчкой: «Твой Д».