Пленник рыжего пламени

Арина

Удар. Ещё один. А за ним следующий, и каждый сильнее предыдущего. Сердце колотится с такой яростью, что, кажется, ещё немного и ребра не выдержат, треснув изнутри, освобождая этот пленный, душный, оглушительный стук. Я слышу его в ушах, в горле, в дрожи кончиков пальцев, которыми цепляюсь за ручку входной двери.

Я захожу в дом, закрываю за собой дверь и прислоняюсь затылком к её холодной поверхности. Кладу ладонь на грудь, пытаюсь отдышаться.

Почему он решил, что имеет право целовать меня?

В коридоре густая, вязкая темнота, не смотря на то, что на улице начало рассветать. В этой комнате нет окон и свет совсем не проникает внутрь. Я стою и смотрю в пустоту дома, едва различая очертания предметов: вешалку, тумбу, собственное отражение в тёмном зеркале напротив.

Почему?

Снимаю с ног поочерёдно кроссовки. Отлипаю спиной от входной двери, проверяя заперта ли она, будто боюсь, что он пойдёт за мной, чтобы завершить начатое. Поднимаюсь осторожными, тихими шагами по лестнице в свою комнату. Родители давно спят, но я всё равно не хочу лишний раз давать почву для мыслей на тему возвращения под утро и того, что я делала, или скорее...что мы делали.

Зачем он полез целовать меня?

Мотаю головой из стороны в сторону, будто так можно вытрясти его голос, его взгляд, запах салона автомобиля вперемешку с парфюмом.

Захожу в свою комнату и первым делом приоткрываю шторы, выглядывая в окно. Он уехал. На секунду закрываю глаза, выдыхая с облегчением, но всё ещё чувствую его губы, едва касающиеся моих.

Что со мной происходит?

От воспоминаний по телу прокатывается неотвратимая, медленная и глубокая волна жара. От кончиков пальцев и до самой макушки. Если происходящее пожар, он — инквизиция, которая не имеет к моему существованию ни капли жалости. Его присутствие выжигает дотла всё, что было выстроено внутри годами.

Это пугает. Но боюсь я не его присутствия, а своей реакции на него.

Стягиваю с себя бомбер, вешаю на стул, а после вытягиваю из кармана телефон. Смотрю на экран и вижу сообщение от Демида, пришедшее не так давно:

«Сладких снов, феечка».

Феечка. Я. Феечка. Зачем он вообще раздаёт мне какие-то прозвища?

Очевидно затем, зачем и пытается поцеловать.

Феечка. Так странно. Так пафосно и слащаво, так неподходяще для моего характера и так не похоже на него. Если бы кто-то другой дал мне подобное прозвище, я бы скорее рассмеялась, но то, как это произнёс он...его голос, его манера речи, этот испепеляющий взгляд. Я не смогла сказать ни слова против, а если быть более откровенной — не хотела.

Мой палец зависает над экраном. Я не удаляю сообщение. Не отвечаю. Просто смотрю на эти три слова, и в горле разрастается что-то горькое, но отдающее сладостью на языке. Затем я быстро, почти с лёгкостью сворачиваю диалог. Убежать от него задача для второклассника, а убежать от себя — уравнение с двумя переменными, которое не могу решить, потому что я прирождённый гуманитарий.

Сижу на кровати с телефоном в руках, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу. Понимаю, что выбраться самостоятельно не смогу. Мне нужно хоть что-то, способное вернуть меня к реальности. Напомнить о том, что я всё та же Арина, мне всё так же наплевать, у меня есть своя жизнь и Демид не имеет к ней никакого отношения, и тем более никогда не получит в неё доступ.

Чуть больше четырёх утра. Я звоню Артёму. Гудки долгие и протяжные, а где-то на седьмом уже кажется, что это бессмысленно. Он спит, пока я сгораю в аду от того, что другой парень решил меня поцеловать. Решил, что это уместно. Решил, что может себе это позволить. Артём давно мирно сопит на подушке в своей постели, чем должна заниматься и я.

Но вместо этого...Демид.

— Арина? — обеспокоенно говорит он, прерывая гудки своим голосом. — Что случилось?

— Ничего, — вздыхаю, проводя рукой по волосам на макушке. — Просто очень странный вечер. Поругалась с отцом, и...не могу уснуть, который час.

Не говорю настоящую причину по которой не сплю. Потому что не могу этого сказать. Не вслух. Не ему. Не даже себе. Потому что Демид лишил меня возможности быть честной с собственным парнем.

— Ты опять ему нагрубила? — всё ещё сонный голос пытается разобраться в происходящем. — Отцу. Опять не смогла вовремя промолчать?

Не смогла промолчать. Не смогла дать ему поцеловать себя, но ещё не смогла отвернуться, когда отчётливо понимала, что произойдёт в следующую секунду.

Потому что хотела, чтобы это произошло.

Снова мотаю головой, но прогнать мысли о нём не получается.

— Да, — говорю я, и голос звучит почти убедительно. — Опять не смогла промолчать. Ты же меня знаешь.

— Знаю, — слышу, как он трёт лицо ладонью. — Что на этот раз?

— Снова насчёт учёбы, — говорю почти правду. — Ничего нового. Просто он решил высказаться, я вспылила, мама, как всегда не знала на чью сторону становиться.

— Тебе нужно быть снисходительнее. Вы с отцом просто смотрите на ситуацию разными взглядами, это не повод не спать всю ночью

У меня есть веский повод не спать и это точно не мой отец. Я провожу средним пальцем по нижней губе почти чувствуя след неслучившегося поцелуя. Как ожог или кровоточащая рана, которая не даёт о себе забыть.

Отдёргиваю руку от губ, будто даже они больше мне не принадлежат.

— Ты прав, — говорю я Артёму, и голос звучит ровно. — Просто нужно остыть и забыть об этом. Новый день нужно начинать со свежими мыслями.

— Именно, — зевает, и я слышу, как он снова падает на подушку. — Так что ложись. И постарайся не прокручивать этот разговор в голове всю ночь. Он того не стоит.

— Хорошо. Сладких снов.

Я снова сбрасываю звонок.

И снова остаюсь одна — с телефоном в руке, с привкусом чужого имени на языке и с губами, которые до сих пор помнят то, чего не случилось. Или всё-таки случилось? Где проходит граница между «почти» и «уже»?

***

Понедельник проходит тяжело. Я бы даже сказала — невыносимо, но стараюсь не нагнетать и цепляться за любые мелочи, которые хоть как-то разбавляют этот серый поток: утренний кофе взяла без очереди, получила комплимент от старшего юриста по поводу правильно оформленного иска, и даже то, что сегодня не пришлось перепечатывать договора снова и снова из-за моей невнимательности уже было причиной, чтобы называть этот день не самым плохим в моей жизни.

Но больше всего радовал, конечно же, обед.

София составила мне компанию, как всегда вовремя, будто почувствовала, когда я вот-вот начну тонуть в рутине. Пока она довольствовалась лёгким салатом и крошечным тартом с едва заметной каплей взбитых сливок сверху, я спокойно и методично пополнила углеводный баланс запечённым картофелем с розмарином в густых сливках — таким, что каждый кусочек таял во рту, как маленькое утешение.

И я непременно вернусь за ним ещё и завтра. А пока мы возвращаемся к офису, София воодушевлённо делится подробностями прибытия щенка в их дом: как он впервые увидел зеркало и начал лаять на своё отражение, как умудрился утащить тапок отца и спрятать его под диваном, и как сегодня утром проснулся раньше всех, сидел у её кровати и скулил, пока она не погладила его по голове.

— Даже сегодня, собираясь на работу, меня ждал потрясающий сюрприз в виде лужицы у входной двери, в которую я благополучно вступила! — смеётся София, размахивая руками так, будто показывает масштаб катастрофы.

Я улыбаюсь, визуализируя в голове эту картину.

— За то смотри, сколько новых интересных событий в твоей жизни, Софа!

— Это ещё мягко сказано, — отмахивается она, поправляя сумку на плече. — И это мы ещё даже не начали приучать его к улице.

— Он ещё такой малыш?

— Два месяца, — отвечает София, останавливаясь у входа в офисное здание, а её глаза светятся от чего-то тёплого и настоящего. — Но даже несмотря на эти бесконечные лужи, он всё равно, ну такая... сладкая булочка!

Я улыбаюсь просто от того, как приятно наблюдать за её умилением.

Прохожусь взглядом по парковке, пока открываю стеклянные двери, чтобы София зашла внутрь офиса первой. На одной из машин, которой тут не было до нашего ухода на обед, задерживаю взгляд немного дольше, чем на остальных.

В чёрном глянцевом покрытии бампера отражается солнечный свет, а я на секунду застываю от воспоминаний, накрывающих с головой.

Его машина.

Его машина, в которую он лично усадил меня на руль.

Его машина, в которой он сам пристегнул мой ремень безопасности перед стартом.

— Арин? — протягивает Софа, вырывая своим звонким голосом меня из состояния ступора.

— Да-да, идём, — я заправляю волосы за уши и заходя в офис посматриваю в зеркало у входа. — Выгляжу нормально?

Знаю, что ответ положительный. Короткая чёрная юбка облегает по фигуре, топ на бретелях и расстёгнутый пиджак от осеннего ветра. Знаю, что выгляжу хорошо, но сейчас мне почему-то не хватает собственной оценки.

— Точно так же, как и утром, — улыбается она. — Замечательно.

Высокие потолки, мраморный пол, тихий гул кондиционеров. Запах печати принтера на бумаге и лёгкого кофе, выветривающегося в чьей-то кружке. Всё, как и всегда. Ничего не меняется в этом здании,  всё выверено, прибрано, разложено по полочкам. Ничего, кроме того, что мои мысли полностью, без остатка, завоёваны возможностью увидеть Демида где-то в коридоре.

Сегодня понедельник. Не вторник и не пятница. Значит он приехал не для того, чтобы пообедать с матерью. Эту привычку в офисе знает почти каждый сотрудник и я не стала исключением.

Приехал по работе или хочет снова поговорить? Увидеть меня? Выяснить то, что между нами так и не было выяснено до конца?

Внешне держу спокойствие, но изнутри пробирает дрожь: мелкая, частая, неуправляемая. Не знаю, приятное ли это волнение, когда кровь бежит быстрее или тревожное, от которого пересыхает в горле и немеют кончики пальцев. Скорее всего, и то, и другое сразу. Потому что я не хочу с ним пересекаться так же сильно, как жажду увидеть его наглое, самодовольное выражение лица.

Мы проходим дальше по коридору и я вижу его затылок, широкие плечи, спину. Спину, которую ни с кем другим я точно не перепутаю.

На нём белая рубашка, закатанная до локтей, обе руки в карманах брюк. Рядом — Катерина Андреевна, говорит что-то чётко, сжимая в руках тонкую папку. Юля за своим столом стучит по клавиатуре ноутбука с такой скоростью, будто от этого зависит судьба фирмы.

Но стоило тёте Кате сделать один шаг в сторону, а нам подойти ещё ближе, расширив для взгляда конец коридора, глазам открывается ещё один человек.

Рядом с Демидом стоит девушка.

Высокая, статная блондинка с волосами цвета светлого меда, собранными в низкий хвост. В руках — планшет, пальцы уверенно что-то нажимают, выглядит будто она здесь не впервые и знает каждую деталь. Платье на ней лаконичное, молочного цвета, без лишних деталей, но сидит так, что подчёркивает фигуру настолько естественно и изящно, что невозможно не смотреть.

Красивая.

Не кричаще, не нарочито, а именно так, как любят в этом мире: ухоженно, дорого, безупречно.

— Ого, — проговаривает София, увидев ту же картину, что и я. — Что-то намечается.

— Ты о чём? — поворачиваюсь к ней, и мы обе застываем в коридоре, не делая шагов в сторону всех этих людей.

— Девчонка рядом с Екатериной Андреевной, — указывает она пальцем, не скрывая интереса. — Блондинка. Мила — она рекламщица и обычно занимается всеми мероприятиями. Ну, знаешь... понимает, как это всё организовать, каких людей пригласить, сделать из любого вечера конфетку. Так что если она здесь — это не просто так.

— Она часто здесь бывает? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти скучающе, будто меня это не касается.

Как будто я просто уточняю расписание уборки.

— Не сказала бы, что часто, — отвечает София, поправляя сумку на плече. — Она работает на мужа Катерины Андреевны, но, как ты понимаешь, помогает и здесь. Всё-таки семья, всё переплетено.

— Надеюсь, ей доплачивают за работу на две фирмы одновременно.

— Ох, поверь, о её заработке переживать точно не стоит.

Я слышу как она громко смеётся и замечаю, как смотрит в сторону Демида. Так, словно ищет там одобрение и поддержку. А после, будто бы случайно кладёт свою правую руку ему на плечо. И её пальцы задерживаются на ткани его рубашки на долю секунды дольше, чем нужно для случайного жеста. Словно она уверенна в том, что ей это позволено.

Моя челюсть сжимается. Это выглядит тошнотворно, а ещё сильнее меня меня тошнит от самой себя. От того, что в тот вечер, в салоне его машины, наедине, в нескольких сантиметрах от его губ, я позволила себе допустить мысль. Крошечную, предательскую, постыдную мысль о том, что я могу ему нравиться. Что в его взгляде было что-то, предназначенное только мне.

Чувствую себя бездомным котёнком, которого накормили, а потом выпнули на улицу в дождь. И самое неприятное — я сама хотела быть сытой, зная, что после этого непременно буду выброшена на произвол судьбы.

Какая наивность, Арина.

Конечно, он так себя ведёт со всеми — улыбается, шутит, позволяет прикасаться, заставляет сердце биться быстрее, а потом исчезает, оставляя после себя только пустоту и сомнения. Конечно, всё, что было между нами просто игра. Его любимая игра с любой девушкой, оказавшейся в его поле зрения.

Я не стала исключением. Она, судя по её взгляду в его сторону, не стала исключением. Сотни других таких же девушек, рассчитывающих на его сердце, не стали исключением.

Это Демид.

И я уже хочу с ним наконец поздороваться.

— Ты иди тогда, — киваю я в сторону Софии. — Мне нужно кое-что уточнить.

Шаг за шагом по мраморному, глянцевому полу я приближаюсь к непринуждённо болтающей троице. Мне нужно было бы передумать, развернуться, зайти в кабинет с Софией и продолжить работу, но я всё ещё иду туда, куда не следовало.

Катерина Андреевна замечает меня первой и улыбается мягко, почти по-матерински. Искренне.

— Арина! — произносит она с теплотой в голосе. — Как раз хотела тебя позвать.

Демид медленно оборачивается всем телом едва услышав моё имя. Не сводит с меня пристального и тяжелого взгляда до того момента, пока я не останавливаюсь рядом с с его мамой, по правое плечо от неё и ровно напротив него.

Смотрю ему в глаза. Без вызова. Без кокетства. Без единой эмоции, которую можно было бы прочитать. Просто смотрю на него одного, абсолютно игнорируя присутствие девушки рядом с ним, которая явно лишняя.

По моему мнению, разумеется.

— Привет, — произношу непринуждённо и наблюдаю за его реакцией. — Что обсуждаете?

— Будем пробовать ещё одно направление в делах, — Катерина Андреевна тут же включается, будто рада вовлечь меня в этот мир. — Готовим презентацию и небольшое мероприятие. Кстати, это Мила, знакомься. Она у нас отвечает за связи с общественностью и будет всё организовывать.

— Очень приятно, — произносит Мила и протягивает мне руку.

Голос у неё спокойный, жест выверенный и профессиональный. Ладонь замирает в воздухе между нами.

— А это Ариша, — теперь уже представляя меня, уточняет Екатерина Андреевна. — Она дочь очень близких нам друзей, можно сказать часть семьи. Сейчас проходит у меня практику.

Я пока не понимаю, взаимно ли это рукопожатие или жест исключительно деловой вежливости, но всё же протягиваю руку в ответ. Ладонь у неё сухая, прохладная, хватка уверенная, не слабая и не навязчивая, ровно на грани профессионального этикета. Наши глаза встречаются: у неё карие, миндалевидные, с каким-то почти неуловимым, кошачьим прищуром, не злым, но хитрым.

Девушка улыбается не мне, она улыбается просто потому что это её стандартная вежливая роль на работе. Она привыкла демонстрировать дружелюбие, которое мне приходится выжимать из себя двумя руками.

— Мы нигде не встречались раньше? — продолжает она, чуть склонив голову набок и разглядывая меня с нескрываемым интересом. — У тебя такое знакомое лицо.

— Не думаю, что мы бываем в одних и тех же местах.

— Нет, правда, — никак не может угомониться она, изучая меня с той дотошностью, с какой ребёнок разглядывает лучшую куклу на витрине: приценивается, сравнивает, ищет изъяны. — У тебя очень запоминающееся лицо. Прямо очень знакомое, я...

— Мила, — перебивает её Демид без капли раздражения, но с той не терпящей возражений интонацией, которая действует безотказно. — Не думаю, что это сейчас важно.

Она моментально поворачивает голову в его сторону, почти рефлекторно.

— Да, ты прав, — сразу же соглашается она, от чего громко я выдыхаю воздух из носа. — Екатерина Андреевна, я вроде всё записала, думаю нескольких дней мне будет достаточно, чтобы сделать хороший рекламный макет и оповестить всех о предстоящем мероприятии в честь нового направления.

— Тебе не обязательно так торопиться, — мягко улыбается ей мать Демида. — У тебя, я уверена, много и других дел.

— Да, я знаю, — кивает Мила. — Просто я привыкла так работать. Лучше начинать всё подготавливать заранее качественными вложениями, чем в последний момент рвать волосы у себя на голове от нервов.

— Сразу видно, что ты работаешь на моего мужа! — посмеивается тётя Катя. — Узнаю его подходы и вовлечённость работой.

— Вообще-то, я, скорее, чаще контактирую с вашим сыном, — поправляет Мила, и её слащавая улыбка добивает меня. — Так что это его подходы.

— Потрясающе, — медленно произношу я, не сдержавшись, и хоть с огромными усилиями, но натягиваю улыбку на лице. — Работать с ним, наверное, одно сплошное удовольствие.

Демид ловит мой взгляд и отчего-то ухмыляется. Одним уголком рта, едва заметно. Не знаю, что именно его так забавляет, но точно знаю, что сейчас он меня раздражает сильнее, чем когда-либо меня вообще кто-то мог раздаражать.

— Иногда — да, — признаётся она, опуская голову в пол на несколько секунд. — Иногда, строже человека я не видела.

— Поверь, Демиду было в кого вырасти именно таким, — довольно кивает его мама. — А ты, Мила умница! Такая молодая и уже профессионал своего дела. Я в который раз не устану это говорить!

— Спасибо, Екатерина Андреевна, — она прижимает ладонь к груди, будто бы искренне благодаря за похвалу. — Я стараюсь, конкуренция сейчас бешеная, так что нельзя ни на минуту сбавлять обороты.

Я ловлю себя на неприятной, почти царапающей изнутри, мысли, что эта девушка является физическим воплощением всего того, чего от меня всегда хотели родители. Она не юрист, но дело вовсе не в этом.

Мила не просто хороша внешне, она абсолютно, непоколебимо уверена в своём профессионализме, и каждое её слово этим пропитано. Она собрана, благородна, амбициозна, она уважительно общается, она умна и даёт это понять очень мягко, без нажима, словно напоминание, висящее в воздухе прямо над её головой.

Может быть, именно поэтому при всём её дружелюбии мне неприятно на неё смотреть. А может, дело в другом. В том, что, разговаривая с матерью Демида, она то и дело косится в его сторону, ищет одобрительный взгляд, короткий кивок, скупую похвалу. И явно ждёт её именно от него.

— Так ты, выходит, уже давно работаешь? — встреваю я.

— На нынешнем месте уже несколько лет, — отвечает она ровно. — Так что всё, разумеется, приходит с опытом.

— Согласен. — строго выдаёт Демид.

Одно его одобрительное слово в её сторону и я сжимаю челюсть.

Почему это так сильно злит меня? Что за странное ощущение неукротимой ярости, которую я не испытывала никогда ранее? От чего пульс снова стучит в висках, заглушая внутренний голос, который отчаянно старается меня успокоить?

— Ты должен быть не просто согласен, — поправляет его мама. — Мила профессионал высокого уровня, и мы рады, что ты сотрудничаешь с нашей семьёй. Правда, Демид?

— Разумеется, — кивает он. — Для Милы не существует рабочего графика, пока она не воплотит все свои идеи, и все мы ей за это благодарны.

Она улыбается так широко, что, кажется, уже давно должны были заболеть скулы. Но нет, она стоит, цветёт, довольная и гордая собой, оттого что он заметил, оттого что он похвалил, оттого что он вообще произнёс её имя вслух.

— Я пойду, — поворачиваюсь в сторону матери Демида. — София меня уже заждалась, не хочу заставлять её долго ждать.

— Была рада знакомству, Арина, — кивает Мила и моментально переводит взгляд на Демида. — Если честно, я очень голодная. Может, мы перед работой заедем пообедать?

— Конечно, езжайте обедать и за работу, — подтверждает его мать. — Мы уже всё обсудили, если что — я всегда на связи.

Прежде чем уйти я несколько секунд не свожу взгляд с Демида. И это имеет мало общего с тем, как на него смотрит блондинка стоящая рядом. Ощущаю, как злость оседает где-то в горле: густая, едкая, невысказанная. Но я не хочу и даже не пытаюсь грубить кому-то из них. Разве что, хочу придушить его.

Или её.

Или их обоих.

Она смотрит на него, она общается с ним и улыбается ему так, словно они обсуждают не рабочее мероприятие, а то, в каком углу их общего дома будет стоять книжный шкаф и как лучше развернуть кровать в спальне. Она приглашает его пообедать легко, буднично, без тени сомнения и, судя по всему, делает это далеко не в первый раз.

— Демид, — легко касается его локтя Мила. — Поехали?

Он не отвечает ей. Даже не поворачивается. Просто стоит, не отрывая взгляда от меня, будто испытывает на прочность моё терпение, а может и своё собственное. Потом едва заметно опускает подбородок, склоняет голову в ту сторону, где ждёт она.

Я обхожу их обоих, намеренно задевая плечом его руку. Касание выходит лёгким, почти невесомым, как случайность, как неосторожное движение, в которое при желании можно поверить. Я не оборачиваюсь. Быстрым шагом мгновенно оказываюсь у кабинета Софии и тут же вхожу в него. Усаживаюсь на кресло напротив её стола, шумно выдыхая весь воздух из лёгких.

Если бы осталась там еще хотя бы на пару минут лицезреть это довольное лицо, то точно вцепилась бы в её волосы.

— Ты выглядишь так, будто кого-то убила, и мне теперь придётся сделать всё, чтобы оправдать тебя в суде, — посмеивается София, отрывая взгляд от ноутбука.

— А чисто теоретически, ты ведь в случае чего сможешь?

— Мне, конечно, приятно, что ты так высоко меня оцениваешь, но... — она морщит нос, растягивая паузу. — Нет. Придётся посидеть в тюрьме.

— Очень жаль.

Зачем-то проверяю телефон. Ни одного нового сообщения от него. Злюсь. Злюсь на себя за то, что вообще просматриваю уведомления сейчас, злюсь на него за то, что он молчит, будто не пытался так отчаяянно поцеловать меня позапрошлой ночью. Злюсь на неё, за то, что она будет обедать с ним.

Злюсь, ведь он делает то, что ему взбредёт в голову не думая ни о ком, кроме себя и своих желаний. Усаживает в свою машину говоря громкие слова о том, как дверяет мне собственную жизнь, а теперь позволяет какой-то...рекламщице трогать его за плечи и едет с ней обедать.

Хватит.

Нужно остановиться. Нужно прекратить думать об этом, нужно вспомнить, что мы друг другу ничем не обязаны. У меня есть парень, есть отношения в которых мне никогда не приходилось так злиться, так негодовать, так сгорать от пожара внутри, который невозможно ничем потушить. Нужно вспомнить, как я сама убеждала его в том, что мы чужие люди и попытаться снова в это поверить. Как сама оттолкнула его, потому что считала это единственным правильным выбором.

— София, — я называю её имя и она в очередной раз отрывается от работы из-за меня. — Она всегда так себя ведёт?

— Кто? — непонимающе переспрашивает София, удивлённо вскидывая брови.

— Эта блондинка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, почти скучающе. — Мила. Она всегда так себя ведёт?

София медлит ровно секунду, будто взвешивает, стоит ли отвечать и как именно сформулировать то, что она собирается сказать.

— В каком смысле «так»?

— Не знаю, — я пожимаю плечами, и жест выходит слишком резким, слишком вымученным, чтобы сойти за безразличный. — Будто она приехала сюда не обсуждать рабочие моменты с Екатериной Андреевной, а в качестве невесты её сына.

— А, ты об этом, — ухмыляясь, София уводит взгляд в пол. — Мы общались один раз, когда она организовывала благотворительный вечер и, думаю — да, она всегда такая. Уверена в том, что все от неё без ума.

— Но не Демид. — фыркаю я, скрещивая на груди руки.

— Почему нет? — спокойно переспрашивает София, поднимая на меня глаза.

Потому что эта мысль сжигает всё внутри неприятным, горючим, удушливым ощущением. Потому что мне противно смотреть на её поведение в его присутствии. Потому что я не хочу представлять, что она сидит на переднем пассажирском его машины, где сидела я, а после, он подаёт ей руку при выходе из автомобиля и обедает с ней в дорогом ресторане.

— А ты считаешь, что она ему подходит? — спрашиваю я, и голос звучит почти вызывающе.

Мне не нужен даже её ответ. Я и так знаю — не подходит.

— Я считаю, что у нас осталось меньше часа до приезда клиента, — снисходительно улыбается она, указывая на часы. — Так что, давай-ка, за работу!

София права в том, что это бесполезно даже обсуждать, а ещё бессмысленнее не иметь возможности выкинуть всё это из своей головы, но я решаюсь послушать её. Оставить его личную жизнь в покое, больше не отвечать на его сообщения и не поддаваться этим провокациям.

Я на практике.

Мне пора снова включить голову. Закрыть дверь, за которой остались его взгляд, его усмешка, его локоть, задетый моим плечом. Отключить эту часть себя, которая помнит каждый оттенок того вечера и жить.

Жить, как жила до него. До его сообщений. До его губ в сантиметре от моих.

До этой противной ноющей боли в области груди, которую никогда раньше не испытывала.