Пленник рыжего пламени

Помещение просторное, в меру освещённое, торжественное, на грани между деловым приёмом и светским вечером. Полированный паркет отражает мягкий свет люстр,  они свисают с высокого потолка гроздьями геометрических созвездий. А огромные окна от пола до потолка открывают вид на вечерний город.

Запуск нового юридического направления в фирме моей матери. Она считает, что это хорошее дело. Помогать на благотворительной основе нуждающимся: жертвам домашнего насилия совместно с фондом, поддерживающим женщин, оказавшихся в сложной жизненной ситуации. Консультации, полное сопровождение бракоразводных процессов, вопросы совместных детей и всё это абсолютно бесплатно. Мама называет это «долгом профессии», говорит, что быть юристом — не только про деньги, но ещё и про справедливость.

Но Мила, стоящая сейчас, рядом с каким-то журналистом, считает иначе. Считает, что это лучший из возможных пиар-ходов, который показывает, что мы не просто успешная семья, но ещё и семья, которая готова помогать другим. Что моя мать не суровый и холодный адвокат, а ещё и женщина, к которой любая другая женщина всегда сможет обратиться за помощью.

Мила привыкла думать не чувствами, не взывать к состраданию, а считать количество денег и популярности, которое может принести то или иное направление.

Но она не цинична, она просто профессионал и думает так, как должна в ввиду своей деятельности.

Я стою у колонны, рядом с отцом. Он в тёмно-сером костюме, с бокалом белого вина в руке, наблюдает за залом с той самой усмешкой, которую я помню с детства. Ему не особо нравится весь этот пафос, но того требует долг ответственности на его плечах и моя мать, которую он просто не смог бы не поддержать.

— Мила неплохо постаралась, — одобрительно кивает отец. — Не зря ты бываешь с ней так строг. Ей это пошло на пользу.

— Она знает, что делает, это её обязанность.

— Выпиши девчонке премию, — расслабленно говорит отец. — Твоя мама всем довольна, этого уже достаточно для хорошего поощрения.

Киваю отцу, но ищу в зале рыжую макушку, которая всё ещё не появилась. Прошло уже полтора часа, а её нет и это заставляет меня более жадно вливать в себя белое вино. Дерьмова кислятина, которая не помогает, не расслабляет и не притупляет мою манию, но крепче здесь не подают, да и готов поспорить, что не поможет.

Я ей звонил. Конечно же, она не ответила. Спрашивал у мамы, как самый надоедливый  ребёнок в ожидании деда мороза, который то и дело отвлекает взрослых от застолья, придёт ли Арина. Сказала, что придёт.

Тогда какого хрена её всё ещё нет?

— Кого-то ждёшь? — спрашивает отец, поворачивая голову в мою сторону.

— Нет, — говорю даже не глядя на него.

Мой взгляд по-прежнему прикован к входной двери.

Я жду её, как фанатичный сектант ждёт пришествия своего выдуманного Бога, чтобы убедить других в правильности мировоззрения. Жду её, чтобы угомонить внутреннего зверя, который хочет растерзать её ровно до момента, пока не встретится с нежно-голубыми кристальными глазами, отправляющими в бездну. Жду её, потому что за прошедшую неделю меня окончательно затрахала её недосказанность и мне жизненно необходим честный разговор.

— Ты научился врать намного лучше, чем в детстве, но всё ещё недостаточно для того, чтобы я не сумел распознать это.

Я ухмыляюсь кривовато, одними уголками губ, и беру с подноса проходящего мимо официанта ещё один бокал вина. Третий или четвёртый за вечер. Я не считал. Эта кислятина всё равно не помогает, но хотя бы даёт рукам занятие.

— Мне просто скучно, — говорю я, пытаясь увести тему в безопасное русло. — Слишком большая концентрация лести и лицемерия в одном замкнутом пространстве.

— Они обязаны оказать жест уважения нашей семье, — замечает он спокойно. — В особенности твоей маме, таковы правила.

— Они подхалимы, которые вряд ли бы стали здороваться с кем-то из нашей семьи, не будь у нас столько денег, — отрезаю я и делаю глоток.

Вино всё такое же паршивое.

Отец тяжело и неторопливо пожимает плечами, с тем философским спокойствием, которое я пока так и не научился перенимать.

— Мы бы тоже не стали с ними здороваться, не будь у них столько денег.

— Пап? — я в очередной раз прохожусь взглядом от двери по всем присутствующим.

Её нет.

— Я тебя слушаю, Демид.

Я медлю ровно секунду. А потом небрежно спрашиваю, глядя не на него, а куда-то поверх голов гостей, туда, где входная дверь по-прежнему остаётся закрытой.

— Если бы мама тебя отвергала, когда вы ещё не были женаты, ты бы прекратил её добиваться?

Я слышу, как лёд в его бокале стучит о стеклянные стенки. Отец молча делает глоток вина и выдыхает.

— Нет, — отвечает он твёрдо, голос становится ниже и звучит даже мрачновато. — Ей суждено было стать Сотниковой.

Я перевожу взгляд на него. Он смотрит куда-то сквозь толпу, туда, где в другом конце зала мама поправляет причёску и что-то говорит очередной паре гостей. В его взгляде то, что не поддаётся времени. Тихая, спокойная, неубиваемая уверенность человека, который однажды сделал выбор и ни разу о нём не пожалел.

— А если бы она не хотела быть Сотниковой?

— Убедил бы так, что она захотела.

Чувствую себя немного лучше после этого ответа. Он был очевиден и задал я его, скорее потому что хотел подтверждения тому, что моя одержимость не так страшна, как иногда кажется. Я не единственный мужчина, который готов терпеть игнорирование ради одной почти несбыточной сейчас цели.

Рядом с её именем должна стоять моя фамилия. Гордеева — неплохо, Сотникова — идеально.

— Ты не считал бы себя эгостом? — продолжаю я, пытаясь развеять тень сомнения за счёт ответов отца, зная их наперёд. — Она отвергает, а ты просто отказываешься это принимать.

— Если ты мужчина, то ты делаешь всё, чтобы женщина, которая тебе нужна была рядом.

— А если она не хочет быть рядом?

— Демид, мы точно всё ещё говорим о маме?

— Мы говорим не о маме, — признаюсь я. — Мы просто рассуждаем.

— Просто рассуждаем значит, — усмехается отец. — Тогда скажу всего одну мысль: если бы я слушал и повиновался отказам твоей матери, ты бы сейчас не стоял рядом со мной.

Я едва успеваю кивнуть, уважительно соглашаясь с мнением отца, как взгляд падает на открывшуюся дверь и я наконец вижу её.

Сердце делает удар с такой силой, что почти пригвождает меня к полу невидимым импульсом. Она в том самом платье, которое выбрал я. Я удивлён, что она его приняла, что не отослала обратно в магазин или назло не надела что-то своё. Но ещё больше, я удивлён тому, как же невыносимо красиво оно сидит на её фигуре. Как тёмно-бордовый атлас струится по её бедрам и как корсет подчёркивает и без того тонкую талию.

И ровно через секунду мир уходит из-под моих ног.

Потому что она не одна.

Потому что она, блядь, пришла сюда с ним. С этим парнем. С этим Артёмом, который дарит дешёвые букеты и носит серый костюм, сидящий на нём так, будто он одолжил его у старшего брата. Он не стоит даже её ногтя на мизинце. Не стоит её взгляда, её времени, её присутствия рядом. Но она держит его под локоть, привычно, по-свойски и что-то тихо говорит ему, наклонив голову.

Я сжимаю бокал вина в руке почти до треска. 

Она пришла сюда с ним, зная, что я буду здесь. Зная, что я буду смотреть.  Она притащила сюда его, чтобы показать, что у неё есть другая пара, своя жизнь и я не имею на неё никакого права.

Но я всё ещё помню вкус борьбы на её губах. Борьбы с собственными демонами, шепчущими ей, что она должна остаться в моей машине.

А сейчас она держит его под локоть, будто её парень является для меня какой-то преградой. Будто бы его присутствие может меня остановить.

Вижу как она здоровается с моей мамой, учтиво и вежливо улыбается и, кажется, знакомит со своим грёбаным спутником, а после подходит к молодой девушке. С ними стоят ещё несколько людей, но я даже не хочу угадывать кто они. Может юристы, может знакомые или представители Сми.

Это последнее, что меня сейчас волнует.

— Ариша приехала, — констатирует факт мой отец, будто бы я сам этого не заметил. — Ты не поздороваешься?

— Ты прав, — отдаю пустой бокал официанту. — Нужно поздороваться.

Я иду через зал не спеша шаг за шагом, будто у меня есть на это вечность, но внутри всё натянуто, как струна перед разрывом. Каждый сантиметр ближе к ней это риск. Каждый взгляд в её сторону — испытание. Я чувствую, как желваки каменеют, как пальцы сами собой сжимаются в кулак в кармане брюк.

— Добро пожаловать, — произношу я, остановившись перед ними.

Голос сдержанный, ровный, почти светский. Ключевое здесь: «почти». Потому что единственное, что меня сдерживает от того, чтобы не вскрыть глотку пацану рядом с ней — понимание, что я не только одержимо влюблённый в неё мужчина, но ещё и сын, который не имеет право расстроить мать и испортить ей мероприятие.

Уже представляю эти заголовки в прессе и то, как отец вымотает из меня всю душу за подрыв душевного равновесия мамы.

Арина смотрит мне в глаза. Наконец-то осмеливается сделать это впервые за неделю. И в них мелькает не страх, не чувство вины, а напряжение. То самое, которое только я в состоянии с ней разделить. Будто она ждала этого момента и боялась его одновременно. Знала, что я подойду. Знала, что просто пройти мимо не смогу.

— Привет, — отвечает она тихо. И звук её голоса на секунду глушит весь шум зала.

Я перевожу взгляд на него.

Высокий. Собранный. С открытой улыбкой и рукой, лежащей на её талии так, будто он имеет на это право. Клянусь богом, если бы не окружающие, я бы тупой пилой отрезал ему эту руку, а после, даже не поморщившись, отдал на съедение бродячим бешеным псам.

— Артём, — он протягивает мне свободную ладонь, открыто и дружелюбно.

Я сглатываю и улавливаю взгляд Арины снова на себе. Она старается держаться спокойно, но я слишком хорошо изучил эти реакции. Выглядит так, словно осознала, что натворила, будто мысленно читает молитву для моего изгнания. У неё стеклянные глаза и она умоляет меня одним взглядом держать себя в узде.

— Демид Сотников, — я протягиваю руку в ответ и крепко сжимаю его ладонь, чуть дольше, чем допускает этикет.

Жму руку тому, кто является парнем женщины, от которой я, блядь, схожу с ума.

— Очень приятно, — вежливо роняет он. — Я так понимаю, ты сын Арининой начальницы? Это с твоей семьёй она так неотрывно связана?

Сука. Её имя голосом другого мужчины заставляет пальцы почти дрожать от мгновенного выброса неуправляемой ярости.

— Да, — твёрдо отвечаю я, чувствуя, как дёргается кадык. — Ариночка нам как родная. Особенно мне. У нас с ней, знаешь, особенная связь.

Её взгляд — злость вперемешку с полной растерянностью. Она пытается натянуть на себя хоть какую-то вежливость, хоть какие-то остатки спокойствия, но выходит у неё откровенно плохо.

— Да, — наконец собравшись с силами на выдохе подтверждает она, поворачивая голову в его сторону, потому что на меня она сейчас смотреть не в состоянии. — Демид мне почти как старший брат. Мы практически родственники.

— Мы не родственники, — киваю я и улыбаюсь той самой ухмылкой, которую она ненавидит, которую узнаёт с полувзгляда и которая обещает ей ровно то, чего она боится.

— Не кровные, — снова пытается она объясниться с парнем, и голос её прыгает на полтона выше. — Но он крёстный сын моего папы, так что можно сказать  брат.

— Надо же, она никогда ещё не говорила, что я ей такой родной, — с сарказмом подмечаю я остальным присутствующим. — Артём, ты влияешь на неё каким-то магическим образом.

— Это она влияет на меня магическим образом, — отвечает он, и его рука плотнее прижимает её талию.

— О, это она умеет, — говорю я, не сводя глаз с его руки, с её талии, с того, как она напрягается под его прикосновением, зная, что я смотрю. — И, должен заметить, не только с тобой.

— Что ты имеешь в виду? — Артём напрягается.

Арина резко вскидывает на меня глаза и в них больше не мольба. В них ужас. Чистый, ледяной, отчаянный ужас. Будто готова растерзать меня прямо здесь, если я скажу ещё хоть слово. Будто я граната с выдернутой чекой, и она не знает, в какую сторону бежать.

— Что я могу иметь в виду, — я слегка пожимаю плечами, изображая саму невинность. — Её все обожают: я, моя мать, моя сестра. Она самая настоящая феечка, умеет околдовать любого.

Она едва видимо отрицательно мотает головой. Но я понятия не имею почему, ведь она сама решила притащить сюда этого бедолагу и скормить его мне на ужин.

— Да, Ариша такая, — она напряжённо вздыхает, медленно прикрывая глаза. — Я везунчик, что сумел отхватить такую девушку.

— Да, она просто замечательная, — я прохожусь взглядом по её телу, останавливаясь на ноге, выглядывающей из разреза. — Красивое платье.

— Спасибо, Демид, — произносит она сквозь зубы.

— Долго, наверное, выбирала, — иронизирую я, не сводя с неё взгляда. — Или может, Артём помог?

— Ей его, вроде бы, подобрала твоя мама, — встревает Артём, от чего я сглатываю, едва сдерживаю смех, услышав версию, которую она додумалась ему озвучить. — У неё хороший вкус.

Моя мама. Конечно. Святая женщина. Дай бог ей долгих лет жизни, а Артёму лишнюю извилину, чтобы наконец увидеть, как девушка стоящая рядом с ним взглядом испепелила на мне рубашку.

— Да, у моей мамы отменный вкус, — киваю я, растягивая слова, и ухмыляюсь прямо ей в глаза. — Рад, что она смогла тебе угодить и с цветом, и с фасоном.

— Да, — голос Арины дрожит едва заметно, но я слышу и могу распознать это с необычайной лёгкостью. — Спасибо ей большое.

Она старается говорить уверенно. Держать спину ровно, не так часто дышать. Но я чувствую кожей, нутром, тем самым звериным чутьём, которое включается только рядом с ней, что у неё бегут мурашки по телу. От напряжения, от страха, от того, что я в любой момент прекращу так откровенно кидать в ей парня саркастические ответы и выпалю всё, как есть.

— Туфли тоже мама выбирала?

— Да, — сжимая губы, отвечает она, а после поворачивается в сторону Артёма и на секунду натягивает улыбку.

— Какая же моя мама всё-таки умница, — произношу я тихо, почти вполголоса, но они оба отчётливо слышат каждое слово. — Может, подойдёте к ней прямо сейчас и лично поблагодарите?

— Демид, — она едва видимо цепляется пальцами за край моего пиджака и тянет. — Мы обязательно её поблагодарим, не волнуйся.

— Демид! — раздаётся за спиной знакомый женский голос, и через мгновение его обладательница уже оказывается рядом.

Ну почему именно сейчас? Веселье ведь только начиналось.

— Что такое, Мила?

— Всем добрый вечер, с кем ещё не поздоровалась,  — дежурно и вежливо произносит она обращаясь к присутствующим рядом, а после кладёт руку на мой локоть и обращается персонально ко мне. — Ты уже говорил с прессой?

— Да, давно поговорил.

— Ты сказал всё так, как мы обсуждали? — её пальцы чуть сильнее сжимаются на моём локте.

Она нервничает. Всегда нервничает перед такими мероприятиями, хотя давно могла бы привыкнуть.

— Слово в слово. Что горжусь своей мамой и делом, которому она себя полностью посвящает.

— А про то, что она не только хороший юрист, но и заботливая мать и жена, упомянул?

— Да, Мила, — она глубоко вздыхает, укладывая руку на свою грудь. — Не переживай так.

— Не могу не переживать, — качает она головой, и её взгляд на мгновение становится потерянным, почти детским. — Мне всё время кажется, что я что-то упустила.

Я перехватываю у проходящего мимо официанта бокал с подноса и вкладываю его в ладонь Милы.

— Выпей и успокойся, — говорю я твёрдо, почти приказным тоном, и она послушно кивает. — Всё проходит отлично.

Мила делает несколько глотков залпом, даже не поморщившись от кислоты. То ли нервы, то ли привычка, то ли и то, и другое сразу.

И тогда в разговор вступает Арина. Её голос  звонкий, нарочито лёгкий  врезается в нашу короткую тишину, будто напоминая о своём присутствии.

— Согласна. Мила, всё просто прекрасно, Демид и мечтать не мог о таких кадрах, как ты.

Я медленно поворачиваюсь в её сторону всем телом. Я узнаю эти ноты в голосе. Это мои ноты. Сарказм, завуалированный вежливостью. Укол, спрятанный за комплиментом. То, чем я только что занимался стоя рядом с её парнем.

Феечка ревнует.

Улыбаюсь, даже не скрывая того, как доволен этим.

Мы смотрим друг другу в глаза: дерзко, проникновенно и почти отчаянно, так, словно у нас закончились слова или мы всегда были глухонемыми и для того, чтобы понять друг друга нам даже не нужен жестовый язык. Я и так всё вижу в её глазах.

Этих нескольких секунд достаточно чтобы я понял, что Артём рядом с ней не имеет никакого смысла, когда при взгляде на меня в её зрачках разгорается такой пожар.

Пожар, которого я не видел ни у одной женщины. Пожар, который она не может потушить, сколько бы ни старалась.

— Спасибо, Арина, но от этого менее волнительно не становится, — вежливо произносит Мила, и её голос доносится будто сквозь толщу воды, ведь я даже не смотрю на неё, я не могу оторваться от Арины. — Демид, твоя мама сейчас будет говорить речь, нам было бы хорошо подойти поближе.

Мы отходим. Мила впереди, я останавливаюсь прямо за ней. Её локоть почти касается моего, но это не похоже на что-то неуместное. Со стороны мы не выглядим как любовники или пара, потому что мы ни к чему из этих категорий не относимся. Она хороший специалист, которого я ценю, даже если когда-то, в другой жизни, я трахал этого специалиста. Это было давно. Это не важно. Сейчас она сосредоточена на контроле за мероприятием, а я стою рядом и расслабленно слушаю речь матери. О долге, о помощи, о женской солидарности, которой не хватает в этом мире.

Мама говорит без пафоса, без лишних слов, по делу, с чувствами, с той спокойной ответственностью за тех, кто в ней нуждается, которую я впитывал с детства.

Это моя мама. Она не умеет иначе. И я внимательно слушаю её голос, хоть мой взгляд и сосредоточен на объекте слева.

Арина.

В моём, чёрт возьми, платье. Рядом с каким-то слишком вежливым и улыбчивым парнем, которому до дрожи в пальцах хочется переехать кулаком по лицу. Очень хочется. До тяжело ноющей, тянущей боли в кистях рук. Он что-то говорит, но она, кажется, не особо слушает. Не слушает никого, потому что прямо сейчас смотрит на меня так же, как я смотрю на неё.

С неукротимой злостью. С неприязнью, которую не может подавить. С... обидой? Возможно. Я ещё не разобрал до конца все оттенки этого взгляда, но я научусь. Выучу их наизусть, как таблицу умножения, которую не забываешь даже в глубокой старости.

Замечаю, как она поворачивается в его сторону и что-то говорит, а после разворачивается и движется к выходу из зала.

Прости, мам. Речь потрясающая, но я не прощу себе, если не пойду сейчас за ней.

Быстрым шагом я выхожу из зала, плотно закрывая за собой дверь. Коридор пуст,  только густой полумрак, приглушённый свет бра и звук удаляющихся каблуков по мраморному полу. Нас разделяет всего несколько шагов, и я сокращаю их в три широких движения. Хватаю её за запястье достаточно крепко, но не грубо, и резко останавливаю на ходу. Она оборачивается, и её лицо оказывается так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую искру в потемневших глазах.

— Отпусти меня, — она дёргается, пытается вырвать руку из моих пальцев, словно те обжигают её кожу одним лишь прикосновением. — Демид, убери от меня руки, я серьёзно!

— Почему? — спрашиваю я тихо и это слишком тихо для того, что клокочет внутри. — Почему я должен убирать от тебя руки? Почему должен отпускать? Какого хрена ты блокируешь меня без причины? Ответь хотя бы на что-то, иначе это начинает походить на дурдом.

— Потому что ты не имеешь права меня трогать, — отрезает она. — Потому что мы друг другу никто. Чужие. Дети родителей, которые дружат. Как хочешь это называй, суть не поменяется.

Каждое слово почти пощёчина. Но я знаю, что это всего лишь панцирь за которым она так отчаянно прячется. Глупо, раздражающе, но как умеет прячется от того, что между нами.

Что невозможно объяснить ни друг другу, ни даже самому себе.

— Да нихрена мы друг другу не чужие, это даже звучит как неудачная шутка, которая затянулась.

— Нет, Демид, всё именно так, как я сказала, — она делает очередной рывок рукой, но я не собираюсь её отпускать.

— Мы оба знаем, что это не так. Просто я в состоянии себе в этом признаться, а ты — нет.

— Мне не в чем признаваться.

— Не в чем, значит?

— Не в чем, Демид. Отпусти меня.

— Я не отпущу тебя, — говорю я, и голос звучит ниже, жёстче. — Не отстану и не отступлю. Я это уже говорил и всё ещё не собираюсь забирать свои слова обратно.

— Почему? — отчаянно спрашивает она. — Почему ты просто не оставишь меня в покое? Почему мы не можем прекратить это и жить, как раньше?

— Потому что эта жизнь, — я указываю свободной рукой на дверь. — Этот парень, твоё прискорбное лицо рядом с ним — это не ты, и ты это знаешь.

— Ты говоришь так, словно знаешь меня лучше всех. — усмехается она мне в лицо.

— Потому что только я и знаю тебя. Тебя настоящую. Тебя, раздражающую меня до нервного, мать его срыва, и при этом я принимаю абсолютно каждую из твоих сторон.

Она замолкает на секунду, обдумывая мои слова, но выдаёт всё тоже самое, всю ту же заезженную пластинку:

— Я по-хорошему тебя прошу: отпусти меня.

— Ответь мне всего на один вопрос, и я тебя отпущу.

Она раздражённо кивает,  будто хочет, чтобы я поскорее отстал. Будто согласна на что угодно, лишь бы я исчез.

— Какого чёрта ты игнорируешь меня? Ты заблокировала меня везде, где могла. Ты не отвечаешь на мои звонки. Ты избегаешь меня, стоит только приехать в офис.

— Потому что я так решила, — произносит она твёрдо, раздражённо и почти мне в губы. — Потому что кто-то должен был обрубить на корню весь этот цирк. И это буду я.

— О чём ты говоришь? Какой цирк? — я хмурюсь, сбитый с толку. — Я думал, что мы...

— Я тоже думала, что мы... — она замолкает на полуслове, и я вижу, как что-то ломается в её строгом взгляде. — Не важно, больше ничего не будет. Отпусти меня и оставь в покое.

— Да не оставлю я тебя, блядь, в покое! — голос срывается с хрипом, почти на рык, и я сам не узнаю этот звук, будто мне сломали грудную клетку и вытащили наружу всё, что я носил в себе неделями. — Хватит делать вид, что мы чужие. Хватит делать вид, что ты с этим парнем. Хватит делать вид, что у тебя и без меня всё в порядке.

— Потому что без тебя, Демид, у меня и в правду всё было в порядке, я жила как все нормальные люди и думала только о себе, своей учебе и практике.

— А сейчас? — я понижаю голос почти до шёпота, и он звучит хрипло, надтреснуто, опасно. — Сейчас у тебя всё не в порядке?

Она не отвечает. Просто сжимает губы, будто пытается запереть внутри то, что уже рвётся наружу.

— Демид, пожалуйста, не надо, просто отпусти меня.

— Я уже сказал: нет, — я не разжимаю пальцев на её запястье. — Не отпущу, не отстану, всё по-старому. Пока ты не скажешь правду.

Секунду она смотрит мне в глаза, тяжело вздыхает, и наконец взрывается.

— Правду ты хочешь. Правду? Тогда какого чёрта она вертит своей задницей около тебя? — наконец вырывается из нее то, что действительно похоже на истину. — Какого...ты позволяешь своей сотруднице себя трогать, ездить на обед вместе с ней?

Она тяжело дышит, щёки пунцовые, пальцы горячие донельзя.

— Я не ездил с ней на обед, — спокойно объясняю.

— Да плевать мне! — вскрикивает она, и голос срывается на звон. — Ешь с ней, спи с ней, общайся, работай, делай что хочешь. Меня не трогай главное при этом.

— Уверена?

— Уверена.

— Если тебе плевать, — я наклоняюсь ближе, почти касаясь губами её виска. — Почему ты надела платье, которое я для тебя купил?

— Ответа на этот вопрос не будет, Демид, — она отворачивает лицо, не в состоянии выдержать напряжения между нами. — Я не знаю. Не знаю зачем надела твоё платье. Захотела и...оно красивое и, ты, я уверена, потратил на него кучу денег.

— Арина, — шепчу я. — Хватит. Просто скажи, чего ты сама на самом деле хочешь, и я это сделаю.

— Чтобы ты отстал, Сотников, — произносит она обречённо, и я уже почти начинаю ей верить. — Чтобы не втягивал меня в этот порочный круг из женщин, которые стоят в очереди за твоим вниманием.

— У меня нет никакой очереди, а тебе никогда бы не пришлось в ней стоять. Я как чёртов монах в глухой безлюдной деревне не вижу ни одной женщины, кроме тебя.

— Тогда почему она рядом с тобой?

— Потому что она работает на мою семью, потому что она моя сотрудница и потому что она просто выполняет то, что должна.

— Должна строить глазки и расплываться в улыбке от каждого твоего взгляда? Ох, Демид, я так волнуюсь, успокой меня поскорее! — закатывая глаза, она меняет интонацию голоса, пародируя Милу. — Боже, какой фарс!

— Она отвечает за каждое мероприятие своей зарплатой, и её работа быть вежливой со всеми, в том числе со мной. Это ничего не значит.

— Зато значит для меня, Демид.

Я обхватываю её подбородок ладонью, осторожно, но твёрдо, заставляя смотреть только на меня. Большие глаза, полные отчаяния и невысказанности.

— Я повторяю свой вопрос: чего ты хочешь? Скажи, просто скажи, Арина. Без этого дерьма про чужих, и прочего бреда, в который никто из нас давно не верит.

— Я уже сказала: я хочу, чтобы ты отстал от меня.

— Врёшь. И мы оба это понимаем.

— Я не вру.

— Тогда я спрашиваю в последний раз. И клянусь: если ты сейчас скажешь мне отстать, я отстану, Арина. Больше никогда к тебе не подойду. — я делаю глубокий вдох, собирая в кулак всю свою выдержку, всю свою волю. — Скажи, чего хочешь на самом деле.

— Тебя.

— Ещё раз. — требую я, не доверяя даже собственному слуху.

— Тебя, — выдыхает она, и это слово падает между нами как приговор, который она вынесла самой себе. — Я хочу тебя. Всё время. Всё время ты в моей голове, Демид. Будто я окончательно спятила и потеряла контроль даже над собственным разумом. Не могу прекратить о тебе думать, не могу избавиться от тебя, не могу представлять тебя с кем-то другим. Даже если она твоя сотрудница, даже если ты не мой я просто...просто больше так не могу.

Убираю руку от её запястья, потому что она больше не пытается вырваться и уверенно укладываю на её талию. Притягиваю к себе ближе, ощущая, как её грудь мягко впечатывается в моё тело.

— Демид, — шепчет она, практически в мне в губы.

Мне насрать, что ты пришла сюда с другим парнем.

Я забираю то, что принадлежит мне.

Короткий взгляд в её глаза, ладони ещё сильнее смыкаются на талии. Кожу обжигает, словно мы оба мучаемся от тяжелой лихорадки и я знаю лишь одно лекарство, способное исцелить нас.

Целую её. Резко, дерзко, слишком жадно, и не спрашивая на это никакого разрешения. Оно мне не нужно. На этот раз её не спас бы даже очередной отказ. Пальцы сминают ткань моей рубашки на груди, я сжимаю ладонью платье на спине, не позволяя ей отстраниться даже на миллиметр.

Потому что даже миллиметра для меня сейчас будет катастрофически много.

Её язык отзывается на мой поцелуй без какого-либо привычного сопротивления. Губы принимают меня так, словно ждали всю жизнь. Она не солгала. Она действительно этого хотела. Отчаянно, мучительно и безнадёжно хотела.

Готов остановить время, чтобы это никогда не прекратилось. Чтобы ощущать её немного липкие от блеска губы на своих, чтобы чувствовать, как жадно она хватает воздух, чтобы этот поцелуй не закончился. Чтобы ощущать запах её духов и тела. Груди, упирающейся в мой торс на каждом вдохе, от чего платье кажется для неё невероятно тесным.

Не смогу остановиться.

Не смогу оторваться от неё.

Больше точно не смогу отстать от неё и оставить в покое, ведь этим поцелуем мы оба подписали друг другу приговор.

***

Глава, на мой взгляд, ну просто🤤
Наконец-то!
НАКОНЕЦ-ТО, ребята.
Буду благодарна всем за поддержку в виде звездочек и ваших комментариев.
А так же напоминаю о своём тгк: Катюша пишет о любви.
Всех неизменно чмокая в носы!💋