Пленник рыжего пламени

Перебираю ногами, слоняясь по огромному саду, высаженному собственными руками моей мамы. Это стало одним из её основных хобби после выхода на пенсию по выслуге лет. Столько времени прожитого по всей строгости системы — допросы, следственные действия, ночные вызовы, а теперь только дом, тишина и спокойствие о котором она так долго грезила.

Ей нравилось всё это: изучать удобрения, сравнивать их составы , пересаживать растения из горшков в землю или обратно в зависимости от погоды или смены времени года. Ей нравилось ковыряться в почве и наблюдать за тем, как из маленьких ростков распускаются цветы. Нравилось заставлять отца участовавать в строительстве теплицы, в которой теперь можно даже гулять и она, скорее, похожа на оранжерею.

И этот сад одно из моих любимых мест в доме.

Не за его красоту, хоть она и неоспорима, а за тишину, в которой можно спрятаться.

На улице стемнело, а воздух пахнет мятой и влажной землёй. Иду по дорожке, поглядывая в сторону дома, чтобы не попасться никому на глаза. Опускаю руку в карман бомбера и не нахожу сигарет. Только зажигалку. Проверяю второй карман — пусто. Забыла в сумке. Или в квартире, когда в попыхах собиралась на дачу к родителям. А может, просто не купила.

Чёрт.

У ворот слышится двигатель автомобиля, который сразу же заглушают. А это означает, что к родителям приехали друзья, и сейчас начнутся странные песни их молодости и ностальгия по юности, проведённой вместе. Всё стандартно.

Как и полагается.

Скучно.

Ещё раз обхожу вокруг дома, проверяю телефон и, как на зло, он абсолютно не ловит здесь никакую сеть. Ощущаю себя в глуши, хотя нахожусь всего в двадцати минутах от города.

Оказываюсь в доме со второго входа. В гостинной никого, но на кухне уже во всю слышится громкий смех и знакомые с детства голоса. Я снимаю с себя ветровку на ходу, кладя на спинку дивана и иду навстречу звукам.

Замираю на несколько секунд в дверях оценивая ситуацию на кухне. У плиты, рядом с мамой стоит тётя Катя, в джинсах и льняной блузке, с бокалом белого вина в руке, смеётся над какой-то шуткой папы. Рядом с ней — дядя Кирилл: отец Демида и Аделины. И вместе с ними, уперевшись о столешницу, стоит сам Демид, взгляд которого тут же застревает на мне, стоило появится в дверном проёме.

Зачем он здесь?

— Арина! — радостно восклицает мама, заметив меня. — Наконец-то! Мы тебя уже потеряли.

— Я была в саду, — бормочу я. — Пыталась выйти на связь с внешним миром, но всё безуспешно.

— Подходи давай, Аринчик, — тётя Катя протягивает мне бокал. — Я уже успела по тебе соскучиться после работы.

— А где Аделина? — спрашиваю, оглядываясь. — Она что, не с вами?

— У неё репетиция, готовятся к конкурсу, — отвечает тётя Катя, улыбаясь с материнской гордостью. — А ты знаешь Делю: сначала родилась ответственность, а потом она. Поэтому пропускать тренировки нельзя ни в коем случае.

— Жалко, — расстраиваюсь внутри, зная, что если бы она была здесь, то вечер точно стал лучше. — Без неё будет скучно.

— Я поэтому и решил заменить Аделину, — слышу я низкий, слегка хриплый голос Демида, и тут же поворачиваю голову в его сторону. — Чтобы ты не скучала.

— Ты? — поднимаю бровь, не отводя от него глаз. — Заменить Аделину?

— Да, и думаю, я неплохо справлюсь.

— Что-то ты не сильно похож на семнадцатилетнюю девочку, — парирую я, скрестив руки на груди. — Или я чего-то о тебе не знаю?

Он ухмыляется, медленно и с лёгким вызовом в глазах. Я хмыкаю в ответ. Ничего необычного или удивительного, наше обычное общение, которое не вызывает во мне не позитивных, не негаивных эмоций. Я просто говорю ему то, что вертится на языке не обдумывая ответов.

— Арина! — восклицает мама. — Прекращай!

— Чего прекращать? — невинно спрашиваю я, хотя прекрасно знаю, что она имеет в виду. — Мы просто общаемся, да Демид?

— Конечно, Ри.

— Что-то мы между собой так никогда не общались, а вы с детства вместе, — снова парирует этим бессмысленным аргументом мама. — Будь гостеприимной, Демид не так часто к нам приезжает.

Я тяжело вздыхаю и изо всех сил контролирую себя, чтобы не закатывать глаза.

Вот именно, мама.

Что он вообще здесь забыл?

Решил заменить Аделину. Конечно, делать ему больше нечего. Месяцами не приезжал, а здесь вдруг решил снизойти и подарить нам всем своё присутствие на семейном вечере.

Ни за что в жизни не поверю, что Демид Сотников отложил все свои дела, чтобы провести время с родителями на даче. Потому что даже я не особо хочу здесь находится, да что скрывать, никто не хочет сидеть загородом без интернета и сети.

Я пристально смотрю на него, пока родители продолжают болтать без умолку о том, как рады наконец собраться, и он не сводит с меня взгляда в ответ, будто испытывает на прочность, когда же я начну смущаться и опущу глаза в пол.

Но меня вовсе не смущает его спокойный, и донельзя самоуверенный взгляд.

— И что ты здесь делаешь? — я подхожу ближе первой.

Не в плотную, но так, чтобы мой тихий голос, больше похожий на шёпот, для него был отчётливо слышен.

— А ты? — ухмыляется он.

— Я на даче у своих родителей, если ты забыл.

— Я не об этом, — он поднимает запястье, указывая пальцем на дорогие массивные часы. — Время перевалило за семь часов. Ты, кажется, в такое время уже спишь.

Я провожу кончиком языка по нёбу внутри рта, после чего ухмыляюсь. Он помнит те нелепые сообщения, помнит то, что я сказала вскользь.

— Это только для особенно навязчивых.

— Значит для меня у тебя особенный режим? Как приятно.

— Да, — киваю я, скрещивая на груди руки. — Круглосуточный игнор.

— Он не срабатыватывает.

— Я заметила, Демид.

Заметила, что ты никак не можешь угомониться и прекратить доставать меня. Заметила, у меня нет ни единого здравого аргумента в пользу того, почему ты всё это делаешь. Заметила, что эта игра начинает приобретать обороты, которые уже совсем не вызывают смеха.

— Вы чего там стоите? — голос мамы бьёт по ушам, резкий, как сигнал тревоги.

— Уже идём, — отвечает Демид быстро, чётко и уверенно, прежде чем я успеваю подумать.

Он делает полшага в сторону, разворачиваясь плечами, чтобы пропустить меня вперёд к столу. Отодвигает для меня стул между моей мамой и тётей Катей. Отец, дядя Кирилл и Демид оказываются на другой стороне стола. Я беру бокал с соком, потому что алкоголь пить не имеет смысла - вечер не скрасит даже он.

Я согласилась приехать к родителям потому что мама звонила мне всё утро с рассказами о том, как им меня не хватает. Но на деле же, все просто занимались своими делами, а я  слонялась по дому и саду в попытках развлечь себя в отсутствии интернета.

Вечер тянется медленно, как старая плёнка, которую кто-то намотал не до конца. Они все болтают о чём-то своём: работа, проекты, успехи детей, планы на осень. Демид иногда вставляет короткие, точные фразы — не чтобы блеснуть, а чтобы поддержать разговор. Я же молчу, ковыряясь вилкой в салате, выиискивая там мелкие кольца маслин и изредко поднимаю голову, чтобы из вежливости всем улыбнуться.

— Детка, не вкусно? — шёпотом обращается ко мне тётя Катя, видя, как я без особого удовольствия жую лист салата.

— Да нет, я просто не голодная.

— И так всегда, — указывает папа на мою тарелку, уводя внимание тёти Кати. — Иногда хочется вернуться в их детство, когда из проблем было только сменить подгузник.

— О нет, Лёш, — отмахивается тётя Катя, смеясь. — Это у вас Ариша одна, а нам с нашими двумя подгузников было достаточно.

— А я был бы не против и третьего вообще-то, — подмигивает муж тёти Кати.

— Поверь, у нас один ребёнок по сложности как у других трое, — папа смотрит на меня с усмешкой. — Хорошо, что хоть с учёбой сложилось. Всё ведь хорошо на учёбе, да?

— Да, всё нормально, — спокойно отвечаю я, теперь уже выбирая из листьев салата мидии.

— Как всегда, всё нормально, — папа ставит стакан на стол, даже не сделав глотка. — Я не знаю, вы у своих тоже информацию об их делах клешнями вытаскиваете?

Он обращается к родителям Демида, и я уже не в силах скрыть раздражение. Меня мало волнует, как в другой семье ведут себя дети, ведь независимо от ответа в моём поведении ничего кардинально не поменяется.

— Пап, при чём тут другие? — поднимаю на него взгляд, откладывая вилку.

— Потому что у тебя, что ни спросишь: всё всегда нормально. Ни хорошо, ни плохо. Это называется: «сами догадайтесь, дорогие родители».

— Да нечего рассказывать, — безучастно объясняю я. — Хожу на практику, устаю, скоро начнётся университет.

— В твоём возрасте ещё рано уставать, — качает головой папа, будто мои слова детский каприз. — Вот когда начнётся настоящая работа, тогда и будем об этом разговаривать.

— Ну вот собственно поэтому я и ограничиваюсь тем, что всё нормально. — бормочу под нос.

— А я что-то не так сказал сейчас? — переспрашивает он, цепляясь взглядом за мои глаза, как будто ищет там вызов.

Как минимум — всё.

Я даже не прикладываю усилий, чтобы донести свою мысль, потому что он, в очередной раз просто меня не услышит. А ещё хуже: обесценит все старания и станет намекать, что я недостаточно стараюсь, как это происходит сейчас.

— Да нет, всё правильно, — отвечаю я, лишь бы эта тема поскорее закончилась.

Голос звучит плоско, без эмоций. Потому что меня это не обижает и уже почти не раздражает, мне просто недоело. Надоело быть единственным ребёнком, в которого родители хотят запихнуть все свои амбиции.

Я знаю, что они таким образом хотят сделать лучше и думают, что проявляют заботу. И разумеется, они меня любят.

Но совсем не так, как мне бы этого хотелось.

— То-то же, — папа возвращается к еде, довольный. — Мы хотим для тебя всего самого лучшего, но для этого нужны твои усилия и старания.

— Я достаточно стараюсь, пап.

— По чьим меркам? — он даже не поднимает на меня глаз.

— Лёш, — вмешивается тётя Катя. — Арина очень способная, ты просто не видел её в делах.

Я вспоминаю, что мы вообще-то здесь не одни и вокруг находятся их близкие друзья, а напротив, сжав в руках приборы, на меня падает тяжелый взгляд Демида. Такой, будто он единственный, кто понимает, что чаша моего терпения начинает переполняться.

— Я выйду, — говорю и резко встаю со стула, задвигая его так, что ножки скрипят по паркету.

— Всё нормально? — с тревогой смотрит на меня мама.

— Да, — отрезаю я. — Просто здесь слишком душно.

Я иду тем же путём, каким дошла до кухни, через гостиную, мимо дивана, где осталась моя ветровка, мимо семейных фото на стенах, мимо всего, что напоминает, что это вообще-то мой дом.

Выбираюсь на террасу. Ночь обволакивает, как прохладное хрустящее одеяло. Слышу, как в соседнем дворе резко, одиноко и почти безысходно воет собака. Ветер гуляет по голым ногам, поднимая мурашки. Я всматриваюсь в полумесяц на небосводе: тонкий, хрупкий, почти стесняющийся своего света. Выдыхаю.

Мне очень не хватает никотина. Мне очень нужен рядом кто-то, с кем я могу поговорить. Отсутствие Аделины на семейном вечере ощущается слишком резко, а достав из кармана телефон я снова не наблюдаю ни одного деления на столбцах, показывающих наличие сети.

Разговор с Кирой бы сейчас привёл меня в чувства, а сообщение Артёма о том, что он мысленно со мной, возможно, помогло бы суметь натянуть улыбку на лице.

И в этот момент чувствую, как сзади на плечи ложится мягкая ткань — мой бомбер, который я забыла на диване.

От неожиданности резко оборачиваюсь и почти утыкаюсь носом в грудь Демида. Секунда, и я делаю шаг назад, восстанавливая расстояние между нами. Он не отстраняется сразу. Наоборот поправляет куртку на моих плечах, аккуратно, чтобы она полностью прикрыла их. Его пальцы на мгновение касаются моей шеи: лёгко и почти невесомо, но я всё равно чувствую какие они горячие по сравнению с моей холодной кожей.

— Замёрзла, — говорит он утвердительно.

— Ещё не успела.

Я не стесняясь смотрю на него в упор. Нет, я не смотрю, я изучаю его. Его широкие плечи, массивную грудь, за которой мне сейчас не видно ничего на заднем фоне. Глаза кажутся почти чёрными, хоть иногда и поблёскивают ледяным голубым цветом, а скулы в темноте кажутся острее, чем есть на самом деле.

Он опускает руку в карман джинс и достаёт пачку сигарет, глядя на которую, у меня, уверена, загораются глаза.

Ладно, Сотников.

Сегодня ты мой герой.

— Можно? — спрашиваю я, уже залезая пальцами в пачку, прежде чем он успевает ответить.

— Ещё и куришь, — говорит он, поднося зажигалку к моим губам, как только я помещаю в них сигарету.

Я собираю волосы на секунду руками на затылке, чтобы убрать от лица, когда огонь притрагивается к сигарете, заставляя её начать медленно тлеть, а после отпускаю локоны, оставляя за спиной.

— Курю, — подмигиваю я. — Не говори, что ты из тех, кто имеет что-то против женщины с сигаретой.

— Даже если имею, ты её не выбросишь.

Опускаю голову, смотрю под ноги, а затем упираюсь руками в ограждение террасы, недолго рассматривая двор за её пределами, а после снова разворачиваюсь лицом к нему.

— А ты умнее, чем я думала.

Делаю затяжку. Сигаретный дым смешивается в свежем воздухе с тяжелыми мужественными нотами его парфюма. Короткий взгляд в его сторону, который он моментально улавливает.

— Я вообще имею мало общего с тем, что ты обо мне думаешь.

— А тебе разве важно то, что о тебе думают другие?

— Нет.

— То-то же, Демид, — указываю в его сторону пальцами, между которыми зажата сигарета. — Моё скромное мнение для тебя никогда не имело значения, так что не улавливаю сути этой фразы.

Он молчит всего пару секунд, оценивающе рассматривая меня. Так же не стесняясь этого делать, как и я. Один короткий шаг и он оказывается немного ближе, чем нужно было бы. Не вплотную, но так, чтобы я чувствовала тепло его тела даже сквозь одежду.

— Мне насрать на мнение других, — в его голосе нет ни пафоса, не вызова, только правда, которая и так давно известна нам обоим. — Но твоё, очень даже не скромное мнение, значение имеет.

— Не скромное?

— Скромной тебя может назвать только тот, с кем ты ни разу не заговорила. — ухмыляется он левым краем губ. — Но сути это не меняет.

Слова висят в воздухе, как дым над сигаретой — тонкие, но плотные.

И сейчас, то ли после ссоры с отцом, который абсолютно меня не слушает, то ли потому что так происходит из раза в раз, слова Демида излишне откликаются где-то внутри. Как будто он сказал именно то, что мне было необходимо услышать.

Не потому что я так сильно хочу играть в его жизни какое-то значение, а потому что ему по какой-то причине важно то, что я говорю и думаю о нём.

Потому что я знаю, что если Демиду плевать — он говорит это открыто, прямо и не раздумывая над тем, что кого-то могут задеть его слова. Знаю, что каким бы мудацким порой не казалось его поведение, слов на ветер он не бросает.

Но я не показываю ему того, что меня это зацепило.

Потому что его эго и без меня размером с земной шар.

— Ответишь на один вопрос? — наклоняя голову чуть вправо спрашиваю я, затягиваясь сигаретой и не сводя с него глаз.

— Могу и не на один, если понадобится.

— Зачем ты приехал?

— Чтобы побесить тебя своим присутствием конечно же, — отвечает он спокойно, будто речь идёт о погоде.

— Серьёзно? — я не сдерживаюсь и усмехаюсь.

— Ну ты ведь именно так и представляла себе мой ответ, а если я скажу, что хотел тебя увидеть, ты не поверишь, — он глубоко вдыхает в себя никотин, выпуская дым почти мне в лицо. — Поэтому остановимся на предыдущей версии.

Я не понимаю, что происходит сейчас и о чём мы вообще говорим. Диалог скатывается на уровень игры, где мы оба сидим за шахматной доской, но я понятия не имею, по каким правилам двигать фигуры, поэтому мне не остаётся ничего, кроме как играть на придуманных мною условиях. Возможно, неправильных, но других я не знаю.

— А какая из них правдивая?

— А тебе самой, какая из версий ближе?

— Первая, — отвечаю я, не глядя на него.

— Почему?

— Потому что ты в последледнее время, только и делаешь, что стараешься вывести меня.

— Такого не было ни разу, Ри.

— «Так себе букет», например?

— Он правда был так себе, — парирует он без тени сомнения. — И я честно об этом сказал. Ничего большего.

Мы продолажем курить и смотреть друг на друга в упор. Я сжимаю губы, внутри удивляясь тому, что ожидала какого-то объяснения, хотя отлично знала, что не получу его.

— А огромная корзина белых роз после этого?

— Я просто отвечал на твой вопрос.

— Я не просила тебя о таком ответе.

— Ри, ты никогда ни о чём не просишь, но это не значит, что не нужно этого делать, — объясняет он, спокойно и слишком...честно для нас обоих. — Ты не просила помощи с Юлей, но это не значит, что я не должен был вступиться, ты не просила помощи с ногами, но это не значит, что она была тебе не нужна, ты не просила дарить тебе цветы, но тебе понравилось.

Я прикусываю язык на его последней фразе и мне становится холоднее, но вовсе не от температуры на улице. По коже идут мурашки от того, что я позволяю себе признать — он прав.

Я не привыкла о чём-то просить, ведь обычно этого никто не слышит, или мне проще сделать что-то самой, просто, чтобы не пришлось десять раз объяснять.

А Демиду не требовались объяснения, он будто знал, что мне нужно каждый раз, даже когда я сама не осознавала этого.

Даже если его действия мне не нравились, даже если я язвила ему в ответ и не хотела принимать помощь. И даже если считаю, что он делал это просто чтобы быть лучше, чем я о нём думаю. Это не отменяло того, что он, чёрт его дери, прав.

— Ну, — протягиваю я, наблюдая за тем, с каким напряженным видом он дожидается моего ответа. — Я уже говорила — красные были бы лучше.

— Значит эти цветы совсем не понравились?

— Если только совсем чуть-чуть. — ухмыляюсь я, на что он делает в ответ тоже самое, на секунду отводя взгляд вправо.

В этим раунде игры в гляделки я тебя всё-таки сделала, Сотников.

— Может ты уже определилась бы?

— И в чём же мне нужно определиться, Демид?

— Ты хочешь, чтобы я запомнил, какие цветы ты любишь или всё же не присылал их вовсе?

— А ты приехал потому что тебе нравится меня нервировать или всё же потому что хотел увидеть?

Перевожу тему, надеясь, что это сработает.

— Ты молодец, — кивает он, но выглядит по-прежнему серьёзным. — Но на свой вопрос я всё ещё хочу услышать ответ.

— Как и я на свой, Демид.

— Технически я спросил первым, — парирует он, и я вижу в его глазах неприкрытый азарт. — Это не сложно. Просто скажи, что тебе понравилось и ты хочешь еще.

— Сначала родилась самоуверенность, а потом уже ты, или это было одновременно?

Я делаю плотную затяжку никотина, глазами растворяясь в его взгляде: радужка голубого цвета сверкает, словно северное сияние, от которого невозможно оторваться. Невозможно вырваться, невозможно убежать, невозможно спрятаться.

Отшучиваюсь, ухожу от ответов, стараюсь держать лицо, но всё отчетливее понимаю, что теперь не я ловлю на себе его странный взгляд. Теперь даже мой собственный становится таковым.

— Арина, — выдыхает он, расставляя руки по обе стороны от моих бедер и упираясь ими в ограду террасы. — Я не отстану.

— Не отстанешь, значит?

— Нет, — твердо отвечает он, и я не чувствую в его голосе ни капли сомнения или фальши. — Не отстану сейчас и не собираюсь этого делать в принципе.

— Тогда зачем спрашиваешь, если от моего ответа ничего не изменится?

— Потому что хочу услышать это от тебя, — уверенно объявляет он. — Хочу видеть твоё лицо в момент, когда ты говоришь, что тебе всё это на самом деле нравится, что цветы понравились, и что ты хочешь ещё.

Он не шутит. Или не выглядит так, будто шутит. Пальцы впиваются в ограду террасы, взгляд застывает на мне, фиксируясь на каждом тяжелом вздохе. Смотрит в глаза. На губы. Снова в глаза. Его челюсть сжимается, и он подтверждает слова своим видом.

Он не отстанет. Мне придётся ответить.

— Ладно, — поднимаю брови, ухмыляясь. — Да, мне понравилось. Доволен?

— Ты даже не представляешь насколько я доволен, — и по огню в его взгляде более чем очевидно, что это абсолютно искренне. — А приехал, потому что мама сказала, что ты будешь здесь.

— Вопрос заключался не в этом, Сотников.

— Если ты думаешь, что мне трудно на него ответить, ты ошибаешься, — тихо проговаривает он. — Очевидно, что я хотел тебя увидеть.

— Зачем? — с вызовом спрашиваю я, но ответ мне действительно интересен. — Давно тебе никто не язвил?

— Давно, — голос становится более хриплым, а разговор излишне откровенным. — Так давно, что я уже успел соскучиться.

— По язвительности и нашим вечным перепалкам?

— По тебе, Арина.

Он сбивает меня с толку. Окончательно и бесповоротно. Мы можем сколько угодно играть в переписки, в обмен «любезностями», шутить друг над другом или прятаться за грубостью. Но сейчас — не этот случай.

Я никогда не была так растеряна. Всегда знала, что нужно сделать, сказать, как повести себя. Как вовремя спрятать за каменным лицом и холодным взглядом свои оголённые чувства, как не допустить того, чтобы кто-либо смог пробраться глужбе, чем я это позволяю.

Но он пробирается. Медленно и выверенными шагами. Уверенно заявляет мне прямо в лицо: «я не отстану». И от этого моментально хочется сбежать, спрятаться и избегать его при любом возможном случае.

Но я не убегаю. Не могу, потому что он стоит слишком близко, а его руки преграждают мне любые пути отхода.

Или просто не хочу уходить.

Я глубоко вздыхаю, приоткрывая рот, чтобы сказать хоть что-то и эта немая, натянутая, как струна, пауза завершилась, но слышу, как открывается дверь дома, ведущая к нам на террасу.

Мама. Её мягкий, но настойчивый голос спасает меня от нужды придумывать ответ, который никак не лезет в голову.

— Арина, Демид, вы чего там? Идите к столу, мясо остывает.

Я не вижу маму за его широкой спиной и даже не предпринимаю попыток выглянуть из-за неё, продолжая стоять, как и стояла.

— Мы сейчас, тёть Вик, — отвечает он за нас двоих, и в его голосе лёгкая хрипотца.

— Давайте, — мамин голос звучит уже ближе, но через секунду стихает, а она скрывается за дверью, оставляя нас в этой тишине.

Слышу стрекот насекомых, и звук включившегося в саду автополива, срабатывающего по таймеру. Ночь обволакивает прохладой, бегущей от оголённых лодыжек под подол не слишком длинной юбки, от чего я переминаюсь с ноги на ногу, но даже не думаю над тем, чтобы зайти в дом.

— Что не так? — спрашивает он, видя, как я сжимаю губы, смотря в сторону двери.

— Я не хочу туда возвращаться, — говорю я, поворачивая голову на Демида. — Папа включил режим душнилы, а ещё мне...скучно.

— Скучно? — переспрашивает он. — Я удивился, когда узнал, что родители в принципе затащили тебя на дачу.

— Да, мне очень скучно, Демид.

— Мне тоже, — отвечает он, и его взгляд растворяет меня где-то в тёмных зрачках. — И что думаешь делать?

— Не знаю, — говорю я практически шепотом. — Стоять и курить, пока у тебя не кончатся сигареты?

— Сомнительный план, — поднимая брови, отрезает он, но после выглдядит так, будто загорелся лучшей идеей. — У меня есть идея получше.

— Получше? — поднимаю удивлённо правую бровь, рассматривая острые углы его челюсти. — И что предлагаешь?

— Хочу украсть тебя отсюда.

— Предлагаешь сбежать? — усмехаюсь я, но сердце уже бьётся быстрее.

— Предлагаю провести вечер без душноты и родителей, — выдыхаю дым ему в лицо, вылавливая остатки разума, которые теряются в низком тембре его голоса. — Скучно не будет. Со мной уж точно.

Я выглядываю из-за его спины в большое окно, где яркое освещение полностью открывает обзор на гостиную. Думаю о том, что не хочу возвращаться за стол к родителям. Перевожу взгляд на Демида: он стоит спокойно, плечи расслаблены, смотрит на меня не отводя глаз.

Будто бы знает, что я сейчас соглашусь и просто ждёт, когда наконец озвучу это вслух.

— Обещаешь? — с вызовом переспрашиваю я.

— Обещаю, что ты не пожалеешь, если будешь в этот вечер со мной, — хочу отказаться просто потому что он излишне уверен в себе. — И в целом не пожалеешь, если будешь со мной.

Арина, ты должна сказать нет.

Я уже приоткрываю рот, чтобы отказать ему, ведь как бы не хотелось сбежать отсюда, сбегать с Демидом слишком сомнительная идея.

Я скажу ему нет.

Разумеется, скажу ему нет.

— Ладно, — киваю я. — Давай.

— Ты согласна? — переспрашивает он, будто не до конца верит в услышанное.

— Да, — твёрдо и уверенно говорю я. — Увези меня отсюда.

Он отходит на шаг, чтобы выбросить сигарету в пепельницу, стоящую чуть поодаль от моей правой руки.

— Лови, — достаёт из кармана брюк ключи от машины и подбрасывает их в воздух.

Ключи оказываются между моих ладоней и в этот момент я осознаю, насколько это нелогично, неправильно и необдуманно. Знаю, насколько родителям не понравится, что я в очередной раз отказалась думать головой, а просто пошла на поводу у желания хоть каких-то приключений и повода сбежать от скуки.

— Демид, — я опускаю голову, глядя на свои ноги. — Я в тапочках.

— Где твоя обувь?

— Около входной двери.

— Иди в машину, — говорит он, уже разворачиваясь. — А я принесу твою обувь.

— Ты же сейчас серьёзно, да? — уже не скрываю улыбки.

— Ну ты ведь хочешь именно этого.

— Сотников, — говорю я, и он оглядывается через плечо, прежде чем зайти в дом за моей обувью. — Сегодня ты почти мне нравишься.

— Это состояние подлежит продлению?

— Нет, это разовая акция.

Короткий взгляд ему в глаза. Он ухмыляется — медленно, уверенно, как будто знал, что я это скажу. А я стараюсь  не придавать значения словам, которые вырываются из моего рта, потому что сегодня они явно опережают любые здравые и логичные мысли.