Пленник рыжего пламени

Сжимаю в ладони ключи от его автомобиля. Холодные, тяжелые, будто осколок этой тёмной ночи. Иду к калитке быстро и даже не оглядываюсь. Не потому что могу передумать, а потому что хочу поскорее вырваться из места, которое душит меня, в буквальном смысле лишая возможности дышать полной грудью и делать то, чего хочу я.

Ощущаю себя снова на шестнадцать, когда сбегала подобным образом среди ночи к подругам, чтобы погулять, и как возвращалась обратно тихими шагами с бешеным стуком сердца в груди и чувством, что меня в любой момент заметят и отчитают. Иногда, собственно, так и происходило, а порой мне всё же удавалось остаться незамеченной.

Поэтому для родителей не станет сенсацией то, что я вдруг решила уехать никого не предупредив. Тем более с тем, кому они доверяют. Возможно, даже больше, чем мне самой.

Усаживаюсь на переднее пассажирское сиденье и по-хозяйски включаю музыку, не сильно громко, но достаточно для того, чтобы она заглушала мысли.

Через минуту он выходит из двора с моими кроссовками в руках. У меня абсолютно стандартный размер ноги — тридцать седьмой, но обувь на фоне его ладоней кажется почти детской.

Демид усаживается рядом и оставляет кроссовки у моих ног, на коврике. Несколько секунд смотрит мне в глаза, будто боится, что я могу передумать и испариться из его машины, но сейчас это последнее, чего бы я хотела.

— Встретил твою маму, сказал, что мы уехали.

— Она что-то ответила на это? — спрашиваю я, почти безразлично, завязывая шнурки.

— Тяжело вздохнула и решила промолчать.

— Ничего, — выпрямляюсь я, быстро справившись с обувью. — Выскажет потом всё отцу, как обычно.

Он сворачивает с моей улицы на главное шоссе, ведущее по направлению к городу. Оба молчим, но дело не в неловкости, скорее нам обоим так комфортно. Демид смотрит на дорогу, я подпеваю играющей песне. Он поворачивает голову в мою сторону, недолго смотрит, после чего возвращается взглядом к трассе. Потом снова на меня. На дорогу. И так несколько раз, пока наконец не начинает говорить:

— Ответишь теперь ты мне на один вопрос?

— Спроси, а я подумаю отвечать или нет.

— Что у тебя происходит с родителями? Не могу представить ситуацию, где моя сестра бы сбежала никого не предупредив.

— Я не твоя, сестра Демид. К сожалению, — встречаюсь глазами с его взглядом. — Или к счастью.

— Объясни мне, — говорит он так, словно требует этого. — Объясни, что у тебя происходит.

— Это не интересная и скучная история, ты не хочешь её слушать, поверь.

— Пока что ты выглядишь, как бунтующая четырнадцатилетка, но я уверен, что дело не в этом.

— Ты правда хочешь об этом поговорить?

— Ри, если бы я не хотел, я бы не спрашивал.

Мне хватает нескольких секунд раздумий и оценивающего взгляда в его сторону, чтобы решиться рассказать ему о том, что меня беспокоит.

Совершенно необъяснимое чувство. Он ни капли не меняет манеры разговора: она всё такая же самоуверенная и по-прежнему, немного раздражает, японимаю, что перед моими глазами всё тот же Демид. Но сознание шепчет...нет, я бы даже сказала кричит о том, чтобы я рассказала обо всём ему.

Именно ему.

Это чувство не похоже ни на одно из тех, что мне приходилось испытывать ранее. Это даже не близость, ведь, мы мало в чём похожи, это — понимание. Понимание того, что он хочет меня слышать. Что он хочет разобраться во всём, что не собирается делать никаких выводов о том, что слышал этим вечером за столом, пока не узнает мою версию событий.

— Ты когда-нибудь чувствовал, что от тебя ждут больше, чем ты способен сделать? — аккуратно начинаю я, словно прощупывая лёд на озере ранней весной.

И, возможно, он лопнет прямо под моими ногами, заставив уйти во весь рост под ледяную воду.

Но я всё равно на него наступаю.

— В моём случае от меня ждали скорее меньшего.

— Что ты имеешь ввиду? — с искренним интересом спрашиваю я.

— Мои родители, объективно, успешные люди, я их первый ребёнок, первый сын, первый внук, вседозволенность от всеобщей любви росла с каждым годом вместе со мной. Но в этом и проблема...люди видели во мне ни человека, который изо всех сил старается стать кем-то, а сына Сотниковых, которому в жизни всё представляют на позолоченном подносе.

— Но, разве родители не дают нам больше, чем могут позволить себе другие?

— Разумеется, дают, Ри, и это хороший трамплин в жизни, которого нет у многих, — кивает он, прокручивая кожаный руль ладонью. — Но если ты изначально долбаёб без амбиций, никакие родители тут не помогут.

— Да, но со многими людьми мы изначально не в равной позиции.

— В этой жизни никто и никогда не будет в равной позиции, это нормально, — он хмурит лоб, поворачивая голову в мою сторону. — Кому-то приходится добиваться всего самому, кому-то помогают, но в обоих случаях все еще главным аспектом является именно собственное желание.

— Мои желания — это и есть моя проблема.

— Я тебя внимательно слушаю.

— Мои родители хотят, чтобы я жила ту жизнь, которую они придумали и считают правильной для меня. Стала юристом, была успешной, серьёзной, чтобы не доставляла проблем.

— А ты не хочешь? — спрашивает он, не отрываясь от дороги.

— Чего, Демид? Сидеть в офисе, перебирать бумажки и мотаться по судам? Делать всю жизнь вид, что это не настолько скучно, насколько скучно на самом деле?

— Ты говорила об этом с ними? Говорила, что тебе всё это не интересно?

— Ты слышал достаточно за столом даже сегодня, — горько усмехаюсь я. — Им нужна идеальная дочь и они в упор не видят, что я вовсе не такая.

— Ты не идеальная, Ри, это очевидно, — кивает он, набирая скорость. — Но это не делает тебя плохой дочерью или человеком.

— А кем меня это делает? — я выпрямляю спину, а после поворачиваюсь ближе к нему. — У меня есть только тот путь, который мне позволяют проходить, и он будто бы даже неплох, но, не знаю...он будто бы не подходит именно мне.

— Это делает тебя — тобой, и если ты знаешь, чего точно не хочешь и в чём себя не видишь, думаю, этого уже вполне достаточно.

— Не для них.

— Мы говорим не о них, а о тебе. Конечно, если интересно, моя мать хвалит тебя, она считает, что у тебя есть будущее, не потому что тебе навязали веру в это, а потому что у тебя хватит характера и выдержки, чтобы быть юристом, но это не значит, что ты не можешь хотеть быть кем-то другим.

— Иногда я хочу просто отчислиться и закончить на себе этот семейный юридический подряд.

— Отчисляйся. — спокойно говорит он, будто мы не обсуждаем ничего серьёзного. — Если тебе это не нравится — отчисляйся и ищи то, что будет по душе.

Я смотрю Демиду в глаза, словно в зеркало, которое отражает всё то о чём я думала, но лишь он наконец произнёс это вслух. Не слова о том, что я мало стараюсь, не фразы о том, что я избалованная девчонка, которая не ничего не ценит, а правда, которую я хотела услышать хотя бы от кого-то.

Для меня странно, что этим человеком стал именно он. Всё происходящее этим вечером кажется дико странным и неестественным. Наши вселенные никогда не пересекались и существовали в разных галактиках, но этой ночью отточенная годами система дала сбой.

— Ты знаешь, что со мной после этого будет?

— Предполагаю, — говорит он, будто
действительно понимает. — Но это будет твоё решение, потому что жить по ожиданиям других людей всё время, ты точно не сможешь.

— Если бы на моём месте была Аделина, ты был бы такого же мнения?

— К счастью, ты не моя сестра, — повторяет он мою фразу, но без приставки о сожалении. — Но если бы на твоём месте была Аделина, я бы хотел, чтобы она делала то, что ей нравится и была при этом счастлива.

— Только к счастью? — цепляюсь за его слова, но не потому, что хочу уколоть.

— Только к счастью, Ри.

— Ты так признаёшь, что не вывез бы жить столько лет со мной под одной крышей?

— Ты знаешь, что я имею ввиду.

— Нет, не знаю.

— Играешь со мной, да? — ухмыляется он, с каким-то особенным вызовом и довольным видом, но не поворачиваясь ко мне лицом.

— Как и ты со мной, Демид.

— Я не играю, лишь хочу сказать тебе, что дело не в том, кем ты мне приходишься. Ты не должна себя ни с кем сравнивать, это твой опыт, твоя жизнь, а ты такая — какая есть. И это одна из причин, почему мы сейчас в одной машине.

— Я не сравниваю, просто хотела честности, — ухмыляюсь я, прижимая щёку к плечу и всматривась в его глаза. — С самооценкой у меня всё в порядке, я и так знаю, что самая лучшая, не волнуйся.

— И очень скромная. — иронизирует он.

— А ты так не считаешь?

Демид улыбается и вовсе этого не скрывает, всё время отвлекаясь от дороги посматривая в мою сторону. Не оценивающе, будто задумывается над ответом на этот вопрос, а так, словно изучает мои реакции на себя самого.

— А ты хочешь, чтобы я сказал, что ты самая лучшая?

— Честно говоря, не отказалась бы.

В темноте салона я вижу, как горят его глаза, как играют желваки челюсти, как тяжело он дышит.

— Кто-то кричал о том, что его в последнюю очередь волнует моё мнение?

Он ухмыляется, делая то, чем обычно промышляю я: уходит от ответов на вопросы, что заставляет улыбку на моём лице проявиться. Пытаюсь скрыть это отвернувшись к окну. За стеклом мелькают огни встречных машин, деревья, тени ночи. Я могла бы смотреть туда и дальше, любуясь ночным шоссе, но вместо этого у меня никак не закрывается рот.

— А почему не подписался на меня?

Он поворачивается ко мне — медленно, как будто не верит своим ушам.

— Что?

— На мой профиль, — поясняю я. — Ты смотришь мои истории один из первых, замечаешь букеты в едва опубликованных фото, пишешь мне, но не подписываешься.

— Чтобы не выглядеть навязчивым.

— Ты и так выглядишь навязчивым, Демид.

— Я ещё даже не начинал, — он отворачивается на дорогу, не скрывая своей довольной улыбки. — А ты значит ищешь меня в просмотрах своих историй?

Сотников.

И этим всё сказано.

— Трудно не заметить, когда тебя сталкерят, — парирую я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — Но мне вообще-то не жалко, любуйся, сколько влезет.

— Спасибо за официальное разрешение, пожелания тоже принимаются?

— Пожелания? — удивляюсь я, чувствуя, как градус разговора повышается.

— Да, пожелания. Можно, вообще-то, и почаще выкладывать что-то из спортзала.

— Значит, Демиду Сотникову нравится спортивный контент?

— Демиду Сотникову нравишься ты в серых леггинсах, — спокойно выдаёт он. — Хорошо смотрятся.

Я теряюсь от того, что мне только что пришлось услышать. Не потому что меня это разозлило, а потому что понимаю, что наш диалог скатывается вовсе не в обмен колкостями или обсуждение родителей, а в...флирт?

Я флирую с Демидом?

Нет. Это он флиртует со мной.

Но не важна суть, важно то, что подавлять улыбку на лице с каждой последующей минутой рядом с ним становится почти невозможно.

Снова какие-то странные и смешанные чувства пульсируют глубоко в венах. Мне приятно, но вместе с этим я не могу отвязаться от мысли о том, насколько происходящее является странным и...неправильным.

Вряд ли он должен делать мне комплименты, вряд ли я должна их слышать именно от него, вряд ли они должны вызывать мурашки идущие от лодыжек прямиком под юбку.

— Только серые, значит?

Арина, что ты делаешь?

— Нравятся все, просто, — он подбирает слова, тяжело вздыхая. — Хочешь, чтобы я прямо сказал, что думаю или продолжим ходить вокруг да около?

Он ставит меня в тупик этим вопросом, потому что тем самым мне сейчас придётся признать то, чего я не хочу — мне интересно. Интересно, зачем он это делает, интересно, что думает, интересно почему ведёт себя не так, как это было раньше.

— Говори прямо.

Я не свожу с него взгляда, но теперь уже он не поворачивается в мою сторону будто бы специально так внимательно сосредоточившись исключительно на дороге.

— Ты не выпрыгнешь из машины на ходу посреди трассы, если ответ тебе не понравится?

— Я подумаю, — оцениваю местность. — Говори.

— Я не видел фигуры ахуеннее твоей, — слишком неожиданно даже для меня, объявляет Демид. — На тебя невозможно не смотреть, будь ты в серых леггинсах, любых других или без них.

Я следую его примеру и приоткрываю окно со своей стороны. Сглатываю. Осознаю, что он всё сильнее разбирает кирпичи в стене, которая должна стоять между нами.

— Без них? — зачем-то уточняю.

— Это просто к слову, — он наконец поворачивается в мою сторону и я понимаю, что он не шутит, а в его взгляде нет ни капли стеснения. — Но, вообще-то, я пересмотрел все твои публикации, в том числе, фото у бассейна этим летом.

— Мог хотя бы попытаться скрыть свои сталкерские наклонности.

— Зачем? — искренне удивляется он. — Смотреть на тебя не преступление.

— Затем, что ты звучишь, как будто тебе некого трахать.

— Мне есть кого трахать, — твёрдо и абсолютно непринуждённо выдаёт он. — Вопрос лишь в том, кого хочу именно я.

Я открываю рот и тут же его закрываю. Знаю, что должна и могла бы ответить, знаю, что нужно было бы попросить его прекратить так активно за мной наблюдать и бросать подобные фразы.

Но я не озвучиваю ничего из этого.

Потому что происходящее стало чем-то интересным даже для меня. Я говорю ему колкости — жду ответа. Я смотрю на него с вызовом и мне интересно, что он выкинет в следующий момент. Я выкладываю фото и делаю ставки посмотрит ли он его. И он смотрит. Всегда.

Но проблема в том, что думать о нём сидя на диване, лежа на кровати или делая силовую тренировку в спортзале — один вид издевательств над собой, а сидеть с ним в одной машине посреди ночной трассы, когда он не стесняется в выражениях — совсем другой. Более мощный и интенсивный.

Демид резко сворачивает с шоссе и дорога под колёсами становится явно хуже, но он не сбавляет скорости. За окном мелькают редкие фонари, а после прямо в глаза бьют фары машин. Не одной и не двух. Первую всплывшую мысль в голове я озвучиваю вслух, отшучиваясь:

— Привёз меня на сделку по продаже на органы?

— Для продажи на органы ты слишком симпатичная, — очень интересный комплимент на который я поднимаю бровь, не зная как ответить. — Скорее в рабство.

До этого я не спрашивала куда мы едем потому что мне было абсолютно безразлично место назначения. Я просто хотела вырваться из дома. Просто хотела сделать глоток свободы.

Мы подъезжаем ещё ближе к месту, которое до этого виднелось вдалеке. Много света. Фары, прожекторы, фонарики телефонов. Гул такой, что отдаёт где-то в груди. Я выпрямляюсь, оглядываясь по сторонам.

— Гонки? — уточняю, хотя ответ очевиден.

— Ты ведь хотела приключений, — его пальцы расслабленно лежат на руле, а после он глушит двигатель. — Здесь адреналина хоть отбавляй.

— Мы ведь выйдем посмотреть, да?

— Разумеется.

Выходим из машины.

Ночь ударяет в лицо бензином, гарью, стёртыми шинами и свободой. Я вдыхаю весь этот букет ароматов и лёгкие наполняюься чем-то, чего не хватало то ли весь вечер, то ли весь последний год. Вокруг машины, люди, смех, крики. Кто-то стоит с банкой пива, кто-то приобнимает девушку, кто-то возится под капотом. Никто не смотрит на нас. Или смотрят, но мне сейчас всё равно.

Демид идёт впереди, но всё время оборачивается и следит, чтобы я шла ровно за ним: рядом, по правое плечо. Он останавливается у группы парней, Все они выглядят более чем брутально: кожаные куртки, цепи на ключах, татуировки, взгляды, привыкшие мерить скорость и решать всё за секунды. Один из них — высокий, с выбритыми висками и шрамом над бровью, сразу узнаёт Демида.

— Да ладно, — проговаривает он с широкой улыбкой, пожимая руку Демида. — Сотников, ты ли это?

— Как видишь, Тимур. Годы идут, а на трассе всё те же.

— Я думал после того случая с тачкой ты одумался.

— Ничего, — спокойно отвечает Демид. — И тачку починил и всё как на собаке затянулось, с кем не бывает.

Я не лезу, внимательно его слушаю, но не понимаю о чём речь.

— Ну ты как всегда хорош, брат.

— Стараюсь, — коротко отвечает он, посматривая в сторону толпы. — Места на старте ещё есть?

— Для тебя освободим, — парень переводит взгляд на меня, а я засовываю руки в карманы бомбера. — С тобой поедет?

— Да, она со мной, — он поворачивается в мою сторону и тихо спрашивает. — Так ведь?

— Да. — уверенно подтверждаю я.

— Ты слышал, — кивает Демид парню напротив. — Только сегодня это я с ней. За рулём будет она.

Я не сразу понимаю, о чём он говорит, а когда до меня наконец доходит, во рту моментально становится сухо.

— Демид, — я кладу руку на его предплечье, заставляя его снова обратить на меня внимание и повернуться. — У меня нет прав.

— Но тебя же, наверняка, учили водить?

Он говорит так, словно не сомневается во мне ни секунды. Но сейчас это звучит скорее пугающе.

— На пустой просёлочной дороге без машин, — поясняю я. — Когда мне было лет пятнадцать, и я не думаю, что эти парни водят машину как мой дедуля, который учил меня этому.

— Я в курсе, что ты не гонщица формулы один, но дело не в выигрыше, ты просто должна это почувствовать, — он ждёт моего вердикта. — Так что, будешь моим водителем?

— Ты сумасшедший, — улыбаюсь, видя огонь в его глазах. — Буду.

— Сотников, девчонка права, — влезает Тимур. — Тут ездят надроченные на это пацаны с наглухо отлетевшей бошкой. Они не станут тормозить и уступать, даже если твоя рыжуля очень симпатичная.

— Тимур, тебе бы лучше закрыть ебальник насчёт моей рыжули и вписать нас в участие.

— Сотников, — говорит он тише, словно старается его вразумить. — Она же тебе тачку может разбить.

— Значит, пора будет сменить машину, если разобьёт. — уверенно отвечает Демид.

— Ладно, — бросает он наконец. — Место на старте освободим. Но если до финиша не доедете — не жалуйтесь.

— Доедем. — говорю я, стараясь влиться в спокойствие мужчины, стоящего рядом.

Идем обратно к машине. Он не касается меня физически, но я чувствую его плечо — тепло, уверенность, спокойствие, которого у меня внутри нет. Совсем нет. Потому что страх не ушёл. Он только притаился, свернулся где-то под рёбрами и ждёт, когда я сделаю шаг назад.

Но я не сделаю.

Останавливаемся у его машины. Она стоит чуть поодаль, в тени, припорошенная ночной прохладой. Чёрная, лаконичная, с тусклым отсветом фонарей на капоте. Я смотрю на неё и понимаю, что это не просто машина. Это продолжение его, которое он почему-то так безоговорочно мне доверяет.

Хотя сейчас даже я  себе не доверяю.

Меня изнутри охватывает мандраж одновременно от поднимающегося адреналина и страха.

— Демид, — говорю, не глядя на него. — А если я не справлюсь? Что тогда?

Он прикуривает сигарету, молча рассматривает свою машину, а после переводит взгляд на меня.

— Тогда мы разобьёмся. — спокойно отвечает он, будто в этом нет ничего, что заставило бы его волноваться. — Но ты справишься.

В его глазах ни тени сомнений, а у меня внутри ком противоречий. Я жду, что он отступит, что разозлится, что не позволит мне сесть за руль, потому что ему дорога эта машина и потому, что она стоит огромных денег. Потому что он в конце концов не должен так просто вверять её мне в руки.

— Ты серьёзно? Ты доверяешь мне свою машину, зная что у меня даже прав нет?

— Я доверяю тебе не только свою машину, — затягивается никотином он. — Сегодня у тебя в руках ещё и моя жизнь.

— Не говори так, — я ставлю ладони между нами, словно видимый барьер. — Теперь мне стало только страшнее.

— Не бойся, — говорит он, игнорируя мои руки и упираясь в них грудью, от чего я чувствую под пальцами дикий жар его тела. — Ты хотела приключений, ты хотела почувствовать себя свободной, я просто даю тебе то, что нужно.

— Почему ты так уверен, что я смогу?

— Потому что ты сильная, потому что ты не сдаёшься, потому что я в тебя верю и хочу, чтобы ты тоже в себя поверила.

Я молчу.

Даже его имя на языке кажется сейчас необъяснимо тяжелой роскошью, а любые слова, которые могут вырваться прозвучат натянуто.

Демид берёт меня за руку, переворачивая ладонью вверх и кладёт в неё ключи от своей машины.

— Давай, — говорит он, сжимая своей рукой мою ладонь, а вместе с ней и ключи. — Всё будет нормально.

— Обещаешь? — с вызовом спрашиваю я, уже полная уверенности в этой абсолютно сумасшедшей авантюре.

— Обещаю, — он заправляет прядь моих волос за ухо. — Скорость — почти как оргазм. Тебе понравится.

Он кладёт руку около моего бедра, почти касаясь его, но лишь для того, чтобы открыть дверцу машины, которая стоит сзади. Усаживаюсь за руль, он обходит автомобиль и оказывается на пассажирском сидении.

И в этот момент что-то меняется. Не в машине — во мне. Кожаное сиденье хранит его тепло, руль его ладони. Я кладу свои пальцы туда, где только что были его, и чувствую, как внутри поднимается что-то неуловимое. Не страх и точно не азарт. Близость. Та, которую нельзя потрогать, но можно чувствовать кожей.

Воздух в салоне пахнет им: горьковатым табаком, кожей, чем-то холодным и надёжным одновременно. Я вдыхаю и понимаю, что он был здесь. Что он сидит сейчас рядом. Что между нами нет ничего, кроме этого запаха и напряжённой тишины, которая стала почти осязаемой.

Я поправляю зеркала, касаюсь рычага переключения передач. Здесь всё принадлежит ему и от этого каждое моё действие вызывает у меня ком противоречий, словно я залезла на какую-то слишком интимную территорию.

— Демид, — стоя уже на стартовой линии спрашиваю я, пока идёт отсчёт до начала движения. — Ты правда не боишься?

— Боюсь, — он наклоняется. — Но не за машину.

Его рука проходит у меня над грудью, берёт свободный конец ремня безопасности, чтобы протянуть через всё моё тело, пока я боюсь лишний раз пошевелиться и наполнить лёгкие воздухом. Его пальцы на мгновение касаются моей шеи — случайно или нет, не знаю. Но кожа отзывается мурашками.

Сглатываю. Он очень близко, мне одновременно страшно и в то же время внутри всё клокочет от предвушения. Я ощущаю себя частью этой ночи, его машины и его жизни. И на секунду позволяю себе мысль, что мне нравится быть здесь.

— Один! — кричит кто-то сбоку, объявляя о том, что пора стартовать.

Машина ревёт, как зверь, выпущенный из клетки. Вокруг дым, визг, я почти ощущаю привкус адреналина на своём языке.
Ветер врывается в салон, фары встречных машин пролетают мимо, как кометы. Я просто еду вперёд, в какой-то момент ловя себя на необъяснимо приятном ощущении: в голове нет ничего, абсолютно никаких мыслей, тревоги, переживаний, забот и тягот от постоянных ожиданий, в которых я привыкла жить. Я думаю лишь о том, что должна сильнее давить на газ, что волосы развиваются от ветра, что ночь встречает нас лучше, чем я могла себе представить.

Он был прав. Мне нравится. Это приятно.

Почти оргазм.

Мы обгоняем первую машину. Потом вторую. На повороте я чуть срезаю траекторию, от чего дыхание почти замирает.

— Значит дедуля учил тебя водить? — усмехается Демид.

— Дедуля, — поворачиваюсь в его сторону всего на секунду.

— Хороший у тебя дедуля.

— О, да, дедушка мужчина хоть куда. Всегда говорил, что рыжие приносят удачу.

— Надеюсь, что он был прав.

— Можешь даже не сомневаться.

Трасса сужается, резкий левый поворот, за ним прямая, потом снова излом. Я чувствую, как напрягаются пальцы на руле, как дрожат мышцы в ногах. Машина — не моя, дорога тоже. И я... я не гонщица.

Мы обгоняем ещё одну машину, но не потому что я непризнанная звезда формулы один, а потому что водитель просто ошибся. А я нет. Я чувствую, что ошибаться нельзя. Я мельком бросаю взгляд на окошко со скоростью и тут же отвожу глаза, делая вид, будто одно моё неловкое движение не размажет нас обоих в смятку.

— Мне страшно, — вырывается у меня громко, почти срывающимся голосом, когда мимо нас с рёвом проносится зелёная гоночная машина так близко, что её боковое зеркало почти царапает наше.

Я резко подруливаю вправо, сердце бьётся где-то в горле, ладони вспотели, но я держу курс.

— Справишься, — твёрдо говорит он, мы пересекаемся глазами и он кивает, будто не сомневается во мне ни секунды. — Давай. До фишина совсем немного.

Я сглатываю ком в горле. В ушах всё ещё гул от пролетевшей машины, в груди паника, но где-то глубоко внутри удовольствие от скорости, от того, что сейчас всё зависит только от меня, от того, что он позволил мне это испытать.

— Мы не должны приехать последними. — вырывается у меня, после чего я сильнее вжимаю педаль газа.

Машина отзывается немедленно, ревёт, рвётся вперёд, будто чувствует моё напряжение и мою решимость. Вхожу в поворот намного резче, чем должна была и понимаю, что не смогу выкрутить руль так, чтобы удержаться в нужной траектории.

Сердце замирает. В голове белая пустота, чужая машина мелькает в боковом зеркале слишком близко и мысленно я уже начинаю прощаться с жизнью. Но в следующую секунду его рука: твёрдая и уверенная ложится на руль поверх моей, силой выкручивая его в нужную сторону.

Он не кричит и даже не нервничает. Только молча берёт контроль одним точным рывком выравнивая машину и уходя от столкновения в считанные сантиметры.

Он оказывается рядом, как и обещал.

Потом медленно убирает руки и переводит взгляд на меня.

— Давай, Ри, — кивает он, позволяя вернуться к управлению самостоятельно. — Сама сказала, мы не должны приехать последними.

Когда мы наконец подъезжаем к финишу — не с рёвом триумфа, не с дымом и заносами, а тихо, уставшие, но целые. Седьмыми из двенадцати. Не последние. Не первые. Просто приезжаем и это уже победа.

Я глушу двигатель. Тишина накрывает, как волна после гула мотора, а сердце всё ещё бешено стучит в груди. Руки дрожат на руле, внутри всё горит рыжим пламенем, а в крови зашкаливает адреналин. От страха, напряжения и удовольствия одновременно.

Это ни с чем не сравнимое чувство, которого я не ощущала ни разу в жизни. Мы только что чуть не разбились, меня всю трясёт, но вернувшись ненадолго в прошлое, я бы ни за что не отказалась, зная, что испытаю подобное.

Демид молча отстёгивает ремень, открывает дверь и выходит. Я делаю то же самое. Ноги слегка подкашиваются, когда ступаю на асфальт. Ночь вокруг всё такая же — шумная, яркая, полная чужих побед и поражений. Все парни, участвовавшие в гонках выходят из машин, девушки хлопают, почти вешаясь им на шею.

Смеюсь, кладу руку на грудь, ощущая, как в ладонь ударами отдаёт моё несчастное сердце, которому пришлось пережить это безумие. Демид смотрит на меня, довольно улыбаясь при этом.

— Ну? — спрашиваю, пытаясь отдышаться.

— Мы живы, а ты справилась, как я и говорил.

— Кажется — да.

— Не кажется, Ри, — он закидывает руку позади меня и кладёт на плечи, прижимая боком ближе к себе. — Мы живы. Ты справилась, а дедуля был прав, рыжие удачливее остальных.

— Может это не дедуля прав, а просто я ведьма и лишь поэтому ты ещё жив.

— Какая из тебя ведьма, — к нему подходят пожать руку люди, и он делает это неглядя, продолжая смотреть лишь на меня и даже не обмениваясь ни с кем парой фраз. — Максимум феечка.

— Я? — переспрашиваю удивлённо. — Феечка? Ты точно меня ни с кем из своих подружек не путаешь?

— У меня нет подружек, кроме тебя, — правый краешек его губ тянется вверх, взгляд  хитрый, почти хищный, заставляющий по какой-то причине не противиться и не убирать руку со своих плеч. — А вы всё время играли в них с моей сестрой в детстве, так что да — феечка. Огненная, рыжая, голубоглазая, у неё ещё был этот...надоедливый зайчик, который вечно скакал повсюду и втягивал в придурковатые ситуции.

— Ладно, феечка, так феечка, — хмыкаю я, не скрывая улыбки. — Но зайчика у меня нет. Планируешь подарить, я правильно понимаю?

— Планирую им стать, — серьёзно заявляет он. — Рыжая феечка не может быть без зайчика. Это не канон.

— Может, у меня уже есть: «мой зайчик»? — голос полон вызова, а взгляд полностью сосредоточен на его, сверкающих в ночи, глазах.

— Разумеется, уже есть, — с довольным видом Демид кивает. — Он ведь стоит сейчас рядом с тобой.