Пленник рыжего пламени

Мы подъезжаем к офису. Машина останавливается, и Арина остаётся на заднем сиденьи, уперевшись ладонью в спинку. Она тихо скручивает ремешки босоножек и морщится от боли, осторожно перебирая пальцами ноги.

Ей больно. Я это вижу и знаю, но она не говорит мне ни слова.

Да пожалуйся ты уже хотя бы на эти злополучные босоножки.

Что с тобой не так?

Я сжимаю руль сильнее и ухмыляюсь уголком рта, хотя знаю, что улыбка больше про раздражение, а не какую-то радость от того, что она испытвает дискофморт. Она сидит абсолютно хрупкая, но при этом непоколебимая в своей гордости и сдержанности.

— Помочь? — поворачиваюсь назад всем телом и спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

— Нет.

Не сомневался ни секунды.

Выхожу из машины первым, обхожу её и останавливаюсь у дверцы, где сидит Арина. Открываю её и протягиваю руку, чтобы ей было легче встать. К моему удивлению, она принимает этот жест помощи, скорее всего потому, что для неё это ничего не значит, а я уже концентрируюсь лишь на том, как её мягкая рука ложится в мою ладонь.

— Минутку, — говорит она, едва встав ногами на асфальт, и тут же слегка морщит лоб.

— Так, всё, — говорю тихо, почти себе под нос. — Я больше не могу это игнорировать.

Она поднимает на меня вопросительно взгляд, с лёгким насторожённым блеском в глазах.

— Что?

Я не думаю ни секунды и не даю опомниться ей, наклоняюсь и осторожно беру её на руки. Знаю, что сейчас встречу волну сопротивления, но больше не могу терпеть её холодный взгляд в котором уже невозможно скрывать боль и усталость от неё.

Локоны её волос от ветра попадают мне на лицо и щекочат подбородок, она впервые выглядит неловко и обезоружено, будто не понимает, что вообще должна делать в такой ситуации. Поправляет волосы, заправляя их за уши, смотрит мне в глаза удивлённо и растерянно.

— Сотников, что ты вытворяешь? Опусти меня на землю! — опомнившись, из нее моментально вырывается протест, а в межбровье прорисовывается морщина недовольства.

— Облегчаю твои страдания, — отвечаю я, начиная идти к зданию. — На это уже смотреть невозможно.

— Я могла идти сама, мне нужна была всего минута.

— Могла, — соглашаюсь я. — Но зачем, если здесь есть я?

Под моей левой ладонью обнаженная кожа её бёдер, чуть выше колена. Я ощущаю под пальцами её мягкость, и она кажется почти бархатной, абсолютно гладкой и настолько тонкой и бледной, что я вижу, как сквозь неё просвечиваются зелёно-фиолетовые вены.

— Демид, я серьёзно, это уже слишком.

— Это не слишком, это просто нормальное отношение к близкому человеку.

— Близкому человеку?

Ещё минут десять назад она говорила мне о том, что мы чужие друг другу люди, но я абсолютно намеренно и осознанно отказываюсь и даже не собираюсь признавать этого.

Потому что это нихрена не так.

— Ты не настолько чужой для меня человек, насколько могла себе это придумать.

— Давно ли я стала тебе не чужим человеком?

— С этого момента.

Голубые глаза ловят мои, сверкают, бросая молчаливый вызов, но вместе с тем приковывают меня к себе. Я ощущаю её дыхание, мягкий запах волос, тепло кожи под ладонью, и понимаю, что это впервые, когда мы так близко.

Ветер продолжает трепать ее рыжие кудри, и когда одна из прядей снова оказывается на моём лице, прилипая к щетине, она едва касаясь подбородка, убирает её, от чего я сглатываю, а кадык нервно дёргается.

Мы преодолеваем вход в офис. Люди, которые полностью погружены в работу, моментально отвлекаются на то, чтобы разглядеть эту сцену, но делают это очень аккуратно, не поднимая лишнего шума. Лишь посматривают исподлобья.

Усаживаю Арину на стул, где-то поблизости находится стол маминой помощницы, которая преследует всю эту картину от начала и до нынешнего момента, не отрывая глаз. Но меня сейчас мало волнует она, ухмылки сотрудников и то, что это, наверняка, будет сплетней месяца.

У меня в мыслях только её ноги. Точнее, мозоли на её ногах.

Хотя, кого я, блять, обманываю.

— Юля? — обращаюсь я к ней, и она моментально подскакивает со стула, словно ей подложили парочку игл под зад.

— Доброе утро, Демид Кириллович, — она хлопает ресницами, растерянно обводя взглядом сначала мой силуэт, затем рыжеволосую, а после и вовсе опускает глаза. — Чем-то могу помочь?

Слышу, как Арина цокает и отворачивается в противоположную от стола Юли сторону. Но даже боком замечаю, как закатываются её глаза от любезности другой девушки.

— В офисе аптечка есть?

— Демид, не надо, — вмешивается Арина.

— Конечно, — кивает помощница матери. — Что-то конкретное нужно?

— Парочка лейкопластырей.

— Демид, я сказала не надо, — в её голосе появляется металлическая нотка, будто я уже перехожу грань дозволенного. — Я справлюсь сама.

— Это не обсуждается, — отвечаю я спокойно, но так, чтобы не оставалось сомнений: решение принято.

— Демид, я серьёзно.

— Я тоже не шучу, как ты уже могла понять.

— Тебе не кажется...— глубоко вздыхает она, не отводя взгляда от моих глаз. — Что ты уже переходишь границы?

— Я еще даже не начинал их переходить.

Юля возвращается почти мгновенно, в руках маленькая аптечка и несколько пластырей.

— Давайте я... — начинает она, но я жестом останавливаю.

— Спасибо, дальше я сам.

Арина дергается, её глаза расширяются, словно я только что сказал что-то совершенно непозволительное.

— Ты что, серьёзно? — шипит она, понизив голос, чтобы нас не слышали. — Ты собираешься... приклеивать мне пластыри?

— Да, я собираюсь приклеивать тебе пластыри.

— Ты с ума сошёл? — шепчет она, так чтобы Юля не слышала. — Здесь люди, Демид, а я не калека и могу сама это сделать.

— И что в этом аргументе должно было меня смутить следуя твоей логике?

— Как минимум то, что все смотрят.

— Повторяю вопрос: что в этом должно меня смутить?

— Это не нормально.

— Ненормально играть в снежную королеву, когда сама едва стоишь на ногах.

Её пальцы цепляются о край стола так, будто это единственное, что удерживает её от того, чтобы сорваться и наговорить мне лишнего. Но она молчит.

Я опускаюсь на одно колено прямо перед ней, слыша, как Арина резко втягивает воздух.

Молча беру её ногу за щиколотку. Тёплая кожа под моими пальцами, тонкая, уязвимая — совсем не сочетается с образом неприступной и колкой Арины. Она пытается дернуться, но я удерживаю её мягко, без давления, просто показывая, что отступать не собираюсь.

— Прекрати, — спокойно говорю, поднимая исподлобья на нее взгляд. — Просто дай мне тебе помочь и не дёргайся.

Ставлю её ногу, всё ещё в обуви прямо на своё бедро для удобства. Знаю, что она ходила в ней по улице, но сейчас меня в последнюю очередь волнуют следы грязи на брюках от дорогого костюма.

Меня больше интересуют её ноги.

Справляюсь с застёжкой на обуви и от злости на несчастные босоножки почти отшвыриваю их в сторону.

Я открываю аптечку, достаю флакон перекиси и ватные диски. Арина следит за каждым моим движением напряжённо, будто ожидает удара.

— Это будет больно, — предупреждаю я, пропитывая вату холодной жидкостью.

— Я справлюсь, не волнуйся.

Я ещё раз смотрю на неё, оценивая действительно ли она готова, а после прислоняю ватный диск к ранам на ей ногах. Она морщит нос, отворачивается в сторону, но не издаёт даже звука. Не писка, ни стона, абсолютно ничего, хотя я не раз ввязывался в драки и знаю, что перекись на открытые раны - словно раскалённое железо, которое выливают на кожу.

Я ухмыляюсь, наблюдая за ней и она это замечает.

— Тебя веселит то, что мне больно?

— Меня поражает то, как ты делаешь вид, будто тебе вообще не больно.

Открываю пластырь, ощущая, как она следит за каждым моим движением, и осторожно прикасаюсь к её щиколотке. Пальцы скользят по бархатной коже, и я слышу её негромкий вздох, который она старается скрыть, но мне хватает.

— Не смотри на меня так, — её голос тихий, почти шёпот.

— А как мне на тебя смотреть? — поднимаю глаза и ловлю её взгляд.

— Никак не смотри.

Это слишком сложная и почти невыполнимая просьба, ведь я уже не могу контролировать свой взгляд, бесконечно разгуливающий по её ногам от бёдер к щиколоткам.

По её красивым ногам.

То, чего я никогда не замечал в ней, теперь бьёт по сознанию, словно тяжёлая бетонная плита, свалившаяся на голову.

Демид, блять, прекрати на неё пялиться.

Я наклеиваю пластырь на правую щиколотку аккуратно, почти нежно. Её кожа горячая под моими пальцами, и я чувствую, как она дрожит, едва заметно, но достаточно, чтобы я понял: она не так спокойна, как притворяется.

— Вторая, — говорю я тихо и перехожу к другой ноге.

Она не отвечает. Просто сидит, сжав губы, и смотрит куда-то в сторону: на стол Юли, на дверь кабинета, на что угодно, только не на меня.

На её ногах не просто небольшие розоватые следы натёртости, кожа на пятках буквально слезла, оставив оголённые раны. Я бросаю короткий взгляд на её черные босоножки и мысленно проклинаю того человека, кто их шил.

— Готово, — говорю я, отпуская её ногу.

Она не двигается, только смотрит на меня сверху вниз. И этого секундного взгляда хватает для того, чтобы я увидел в нём благодарность, даже если она никогда не скажет этого вслух.

Мне этого даже не нужно.

Я помог ей, зная, что не услышу ничего подобного. Я помог ей, просто потому, что она бы об этом не попросила. Помог, потому что не мог оставить всё, как есть.

Помог, потому что хотел.

Я встаю, и уже собираюсь зайти в кабинет матери, но меня останавливает её голос.

— Демид, — поворачиваюсь в её сторону. — Спасибо.

— Тебе не обязательно благодарить меня, — киваю я. — Это не в твоём стиле, я уже понял.

Она ухмыляется, будто впервые я действительно увидел, кто передо мной, без попытки найти в ней тех, к кому я так привык.

Дверь кабинета напротив распахивается, и на пороге появляется моя мама. В руках у неё папка с документами, на лице деловое выражение, готовое обратиться к помощнице.

— Юля, мне нужно, чтобы ты позвонила Соколовскому и сообщила, что все документы по его делу...

Она замолкает. Её взгляд скользит от Юли к нам — к её сыну, стоящему напротив рыжеволосой девушки, сидящей без обуви и аптечкой рядом.

— Демид? — спрашивает она, и в её голосе искреннее удивление. — Что у вас тут происходит?

— Тёть Кать, я просто...

— Ох, милая, — мама подходит ближе. — Что случилось с твоими ножками?

— Это...босоножки, — выдавливает Арина. — Новые. Не разношены просто.

— Аринчик, может давай я тебя отпущу домой? Нечего тут по офису ходить мучаться весь день в такой обуви.

— Нет, нет, нет, — тут же противиться она. — Всё нормально, это просто мозоли, не надо так переживать.

Она тянется к своим босоножкам, чтобы снова надеть их на ноги и я почти на автоматизме легко перехватываю её ладонь своей, на что получаю сразу два удивлённых взгляда. И мамы и самой Арины.

— Не смей снова надевать эту злосчастную обувь и ходить в ней весь день, — тут же поясняю свои действия. —  Я отвезу тебя домой.

— Я не хочу домой, я уже приехала на работу.

Мы пересекаемся взглядами, её голубые глаза горят упрямством, мои, наверное, той же сталью. Ни один из нас не собирается уступать.

— Ты не будешь ходить весь день в этом.

— Демид, не заставляй меня снова тебе грубить. — шепотом говорит она, так, чтобы это слышал только я.

Это не женщина.

Это комок упрямства, гордости и бесконечного желания спорить.

Я выдыхаю.

— Мам, у тебя случайно нет тут тапочек каких-нибудь или что-то вроде того?

Мама приподнимает бровь, но кивает.

— Где-то в шкафу должны быть. Я их держу на случай, если ноги устают к концу дня. Сейчас найду, минутку.

Мама заходит в кабинет оставляя дверь открытой и я слышу, как открывается шкафчик, а после она возвращается уже с парой удобных бежевых тапочек в руках.

— Нашла! — говорит она, протягивая их Арине. — Вот, родная, надевай. Они, конечно, не такие красивые, как твои босоножки, но в них ты хотя бы сможешь нормально ходить.

Арина принимает тапочки с благодарностью, но всё ещё смотрит на меня с подозрением.

— Спасибо большое, тёть Кать.

— Ну что, как линейка Делечки прошла?— спрашивает она, и в её голосе та самая материнская гордость, которую я знаю с детства. — Сильно волновалась? Сказала, что с родителями в одиннадцатом классе на линейки не ходят, негодяйка мелкая, даже не дала собой полюбоваться.

Арина поднимает глаза, и её лицо сразу смягчается, совсем другое, нежели то, что она показывала мне минуту назад.

— Волновалась, но держалась молодцом, — отвечает она, и в её голосе искреннее восхищение. — Я всё для вас снимала, чуть позже скину видео.

— Моя девочка... — она вздыхает с нежностью, потом переводит взгляд на меня. — А ты сынок? Надеюсь не опоздали?

— Нет, мам, приехали прям к началу, всё успели.

— Точно успели?

— Не волнуйтесь, тёть Кать, они правда приехали вовремя, — вступает Арина в наш разговор. — Так, что женская половина Делиного класса ещё успела вдоль и поперёк поразглядывать её старшего брата.

Я ухмыляюсь от того, что она в принципе это заметила и сказала об этом. Потому что я был слишком занят ею, стоящей рядом, не обращая внимание на то, что происходит вокруг.

Может, мы не настолько чужие, насколько она бы этого хотела?