3. Чужие
На панели автомобиля почти восемь часов утра. Нет. На часах ровно семь пятьдесят, а нам ехать еще три квартала в этом утреннем кошмаре, из-за чего я набираю скорость настолько, насколько это возможно в рамках городского движения, а на переднем сиденье сидит маленькая, вредная белокурая командирша, которая уже начинает нервничать и активно это демонстрирует всем своим видом.
Моя младшая сестра.
Я бросаю короткий взгляд в её сторону: мягко завитые локоны, стоячий воротник рубашки, небольшие серьги в ушах и строгая форма. Понимаю, что она больше не выглядит, как маленькая сорвиголова, которая носилась по дому в пижаме, тайно пробиралась в мою комнату вечерами и просила скачать на ноутбук игру о разноцветных лошадках, которая прятала мои вещи, чтобы я играл с ней в холодно-горячо, просто потому что по-другому вернуть их не получалось.
Сейчас она больше не ребёнок, а одинадцатиклассница, на которую, наверняка заглядываются младшие классы в мечтах стать такими же, когда вырастут.
— Мы опаздываем! — тяжело вздыхает сестра, нервно набирая текст сообщения в телефоне. — Меня уже все потеряли.
Я пожимаю плечами, а после возвращаюсь взглядом к дороге, нервно постукивая пальцем по рулю.
— Ничего, подождут.
— По-твоему, вся школа станет задерживать линейку, просто потому что Аделина Сотникова не смогла приехать вовремя?
— По-моему вся эта богадельня только и держит свой рейтинг на Аделине Сотниковой, её победах в олимпиадах и успехах в учёбе, так что — да, могут и подождать.
— Демид, надеюсь, ты понимаешь, что делать так никто не будет.
— Аделина, поверь: если бы я мог поторопить пробку - я бы поторопил её.
— А я говорила, что нужно приезжать за мной пораньше.
— А я говорил, что нужно быстрее доедать свой бутерброд, Адик.
— Если бы я не доела свой бутерброд, меня бы уже стошнило от голода и волнения! — натянуто улыбается сестра, поворачивая голову в мою сторону. — Ты ведь потом поедешь на работу?
— Вообще-то я собирался остаться и посмотреть, как ты читаешь свой стишок.
— Демид, пожалуйста, нет! — жалобно стонет она. — Я еле уговорила родителей не приезжать, это обычная школьная линейка.
— Это твоё последнее первое сентября, а не обычная линейка.
— Но я не маленькая, никто из моих одноклассников не звал родителей ради двадцатиминутной речи директрисы и стихов первоклашек.
— Я уже сюда приехал, так что будет не по-старшебратски просто оставить тебя одну на этом великолепном торжестве.
— Арина и так всё снимет и скинет маме, а она по цепочке и тебе и всем нашим родственникам, — недовольно тараторит Деля. — Как обычно я запнусь в своей речи и этот позор все увидят, ничего нового.
— Кто-кто всё снимет и скинет маме?
— Я же говорю — Арина, — снова повторяет она. — Она сказала, что скучает по школе и я предложила ей прийти, а ещё видео было одним из решающих факторов, чтобы уговорить маму с папой сюда не ехать.
— Впервые слышу, чтобы кто-то приходил на чужую линейку, потому что скучает по школе.
— Не знаю, я ещё не выпустилась, но уже знаю, что буду скучать по учителям, по-моему, так у всех нормальных людей.
— Ну значит это я ненормальный.
— Ты - это другое, Демид. Я вообще не помню, чтобы в одиннадцатом классе ты часто ходил в школу, а Арина выпустилась всего год назад и у всех была на хорошем счету.
Я убеждаю себя промолчать и не портить сестре и без того дико напряжённое настроение своим монологом о том, что её дружба с этой девчонкой мне не нравится и точно не пойдёт ей на пользу.
Не могу вообще прийти в своей голове к осознанию, что моя сестра - ангел во плоти, которая всегда вежлива, приветлива и жизнерадостна может найти какие-то общие темы и общаться с Ариной, как с подругой.
— Осталось всего пять минут до начала. — нагнетая обстановку озвучивает Аделина, всё время посматривая на экран своего телефона и блокируя его обратно.
— Успеем.
Выкручиваю руль автомобиля, выезжая через двойную сплошную на другую полосу и понимаю, что за подобную выходку я вполне мог бы лишиться водительских прав, но позволить опоздать сестре на школьную линейку в её выпускном классе это преступление намного хуже.
Я обещал, что мы приедем вовремя, значит мы приедем вовремя, а остальные обстоятельства не имеют смысла.
Школьный двор гудит, как улей. Родители с цветами, шумные дети, учителя, строящие колонны. Паркую машину у ворот, и Аделина почти вылетает наружу, растворяясь в толпе белых блузок и черных юбок.
Я неспеша покидаю автомобиль, и так же вальяжно прохожу в школьный двор под сопровождение какой-то абсолютно убогой песни о счастливом времени, проведённом в школе, в то время когда лица детей говорят об абсолютно противоположных эмоциях от данного мероприятия и учреждения в целом.
Прохожусь взглядом сквозь толпу гостей, пока мои глаза наконец не цепляет рыжая макушка, стоящая за остальными родителями. Волосы в своём естественном состоянии: длинные, слегка вьющиеся, ярко переливающиеся золотом на солнце. Она полностью в чёрном: короткая юбка, приталенный пиджак, босоножки на высоком каблуке.
Она смотрит куда-то в сторону, где уже построен класс Аделины, и мягко улыбается не широко, не фальшиво, а так, будто ей действительно нравится находиться в этой невыносимой обстановке.
И хоть я окончил школу целых пять лет назад, я по-прежнему предпочёл бы не находиться во всей этой атмосфере. Линейки, директорские речи, флаги, гимн, эти неловкие объятия между детьми и учителями, будто все вдруг стали сентиментальными только потому, что камера местного телевидения где-то рядом.
Подхожу ближе к Арине и останавливаюсь позади её спины, на расстоянии вытянутой руки. Наверняка, выгляжу со стороны, как её личный охранник: высокий, в тёмном костюме, с руками в карманах, пока она даже не подозревает о моём присутствии.
Легкий, едва прохладный, уже сентябрьский, ветер заставляет меня снова почувствовать запах её духов, от которого я едва ли смог избавиться две недели назад, когда встретил её у офиса матери.
— Доброе утро, Демид.
Она произносит это, даже не обернувшись в мою сторону, будто чувствует меня спиной или у неё на затылке имеется пара лишних глаз. Даже сейчас она говорит это, всматриваясь куда-то вдаль, таким тоном, будто делает мне огромное одолжение.
Со мной поздоровались.
Какой невъебической чести меня наконец удостоили.
— Доброе утро, — отвечаю ей тем же. — Рад, что ты наконец изучила нормы вежливого общения, офис пошёл на пользу.
— Удивлена, что у тебя столько эмоций вызывает обычное приветствие.
Сучка.
— Просто рад, что моё замечание пошло тебе на пользу.
— Не льсти себе, у меня просто хорошее настроение.
— Странно, что в этом месте у кого-то вообще может быть хорошее настроение.
— Странно, что у тебя в любом месте оно плохое, Демид.
— По-моему, быть колючкой - это исключительно твоя манера поведения, но уж точно не моя.
— Колючкой? — она слегка оборачиваясь, поднимает одну бровь с лёгкой улыбкой. — Я всегда со всеми приветлива и дружелюбна.
— Значит, я выходит, особенный?
— Значит, ты слишком много на себя берёшь.
Какие-то педагоги начинают толкать свои речи в микрофон, пока я пытаюсь понять, почему её спокойствие и ровный тон настолько выбивают меня из колеи. Она даже не смотрит на меня. Она ни капли не заинтересована в продолжении нашего диалога и от этого он почему-то становится особенно желанным для меня.
Куда бы я ни пошёл и с кем ни заговорил, любая начинала лебезить, улыбаться до ушей, стараться заполучить моё внимание всеми возможными уловками.
А сейчас мы будто поменялись ролями.
Стараюсь не думать о рыжеволосой, стоящей спиной буквально в одном шаге от меня. Наблюдаю за тем, как одноклассники сестры читают свои стихи, и очередь наконец-то доходит до Аделины. Она выходит вперёд неуверенно, но с достоинством, и начинает читать что-то про новые горизонты и мечты, которые сбываются.
Арина достаёт телефон и начинает снимать это на видео, искренне улыбаясь настоящей, тёплой, почти материнской улыбкой, кивая на каждой строке стихотворения, будто переживая, чтобы сестра ничего не забыла.
Ладно, может, она действительно хороша как подруга.
Когда сестра заканчивает, Арина убирает телефон в карман пиджака и делает один короткий шаг назад — слишком быстро, слишком неосторожно. Её каблук цепляется за пространство между плиткой, и она почти теряет равновесие, из-за чего я почти на автоматизме протягиваю руки вперед.
Ладони машинально ложатся на её хрупкую и тонкую талию. Секундное прикосновение к её телу, даже через ткань пиджака заставляет что-то внутри дёрнуться, и я едва могу найти в себе силы не заставлять пальцы сжимать её сильнее.
— Осторожнее, — произношу я низко, чувствуя, как она мгновенно напрягается.
— Спасибо. — она тут же освобождается из моих рук, становясь так же ровно, как и стояла до этого.
Держит осанку: гордая, неприступная. Но поджимает губы, едва заметно нахмурившись и в этом жесте есть что-то, что выдаёт её.
Я опускаю взгляд в пол и понимаю, что проблема вовсе не в неровно уложенной брусчатке. Сзади её щиколоток тканью босоножек кожа стерта до кровавых следов. На это неприятно даже смотреть, осознавая, что ремешок то и дело елозит по оголённым ранам, а она не то, чтобы не жалуется и выказывает недовольство, она даже не подаёт вида, что ей больно.
Хотя я уверен — ей больно.
— Тебе бы переобуться. — не удерживаюсь, произнося это скорее как приказ, нежели совет.
— Всё нормально, Демид. — отвечает она, не глядя на меня.
— У тебя ноги стёрты в кровь, — констатирую факт, в очередной раз гуляя взглядом по всему, на что открывает обзор её короткая юбка. — Серьёзно, тебе ведь больно.
— Переживу.
И именно это её спокойствие, стойкость и умение держать себя в руках, несмотря на боль, которую она, абсолютно очевидно, испытывает, заставляет меня даже немного восхититься ей. Любая другая на её месте уже давно корчилась бы от неприятных ощущений, жаловалась, просила помощи, требовала внимания.
Но Арина даже своей рыжей бровью не повела.
Она просто стоит. Терпит. И делает вид, что всё в порядке.
И это вызывает у меня желание помочь ей. Не потому, что так нужно сделать, не потому что так правильно, а потому, что она об этом не попросит, тем самым не оставляя мне никакого выбора.
Она меня раздражает, она засталяет меня сгорать от негодования после каждого дебильного и провокационного ответа в её фирменной манере, но мысль о том, что ей сейчас больно всё равно не оставляет меня равнодушным.
— Ты после линейки домой?
Я уже жду её резкого ответа о том, что меня это не должно волновать и она сама разберётся, но всё равно задаю ей этот вопрос.
— К твоей маме в офис. Моя практика всё ещё не закончилась.
Отлично. Мне не язвят. Просто отвечают по сути вопроса. Сухо, без каких-либо эмоций и даже не посмотрев в мою сторону, но отвечают.
— Я тебя подвезу.
— Это не обязательно, Демид, — наконец она в полоборота смотрит на меня голубыми глазами, обрамлёнными накрашенными ресницами и лисьими стрелками чёрного цвета. — Со мной всё хорошо. Я доеду на такси, если понадобится.
— Это был не вопрос.
— Обычно парни в моём окружении сразу понимают слово «нет».
— Значит у меня очень мало общего с твоим привычным окружением, и я понятия не имею с кем ты там общаешься, но я точно не оставлю девушку наедине с её проблемой, когда сам в состоянии ей помочь.
— Это обязательно?
— Ну, мы, конечно, можем ещё постоять и поспорить на тему твоей гордости и самостоятельности, но в конечном итоге я всё равно от тебя не отстану.
— Хорошо, — наконец выносит свой вердикт Арина. — Если тебе совсем нечем заняться, можешь примерить на себя роль водителя.
Всю оставшуюся часть мероприятия я сконцентрирован на том, как она переминается с ноги на ногу, отчетливо наблюдая, как чёрная ткань босоножек всё сильнее стирает её кожу, но она по-прежнему не подаёт виду.
Мой отец всегда относился и к моей матери, и к младшей сестре, как к ценнейшему сокровищу, которое нужно оберегать от неприятностей и боли, к чему приучил и меня. Я знал, что какой бы сильной Арина не казалась и каким бы стальным не был её характер, она всё ещё девушка, о которой сейчас нужно позаботиться.
Даже если она сама отказывается. Даже если упирается. Даже если считает, что может справиться со всем сама.
Может потому, что она дочь моего крёстного и таких близких моей семье друзей, а может потому что я просто хочу и не могу придумать этому логического обоснования.
Линейка заканчивается. Родители начинают расходиться, дети прощаются с ними, кто-то плачет, кто-то смеётся. Аделина подходит к нам с широкой улыбкой.
— Ну что, всё прошло отлично? Арин, ты сняла?
— Конечно, сняла, — отвечает Арина, доставая телефон. — К слову, на фоне своих одноклассников, ты выглядела, как королева.
— Ты говоришь, как моя мама!
— Потому что твоя мама права, я скину ей всё, как только доберусь до офиса.
— Точно, тебе же ещё ехать в офис, — Аделина оборачивается, наблюдая за своей учительницей и одноклассниками. — А мы сейчас уже должны уходить на классный час.
— Давай, Дельчик, удачи там!
— А тебе удачи с мамой на практике, — девочки приобнимают друг друга и дежурно целуются в щёки. — Демид, тебе с нашим папой удачи желать бессмысленно, но всё равно хорошего дня!
Я приобнимаю сестру, а после наблюдаю, как она отходит от нас и оказывается в окружении одноклассников, а после они заходят в здание школы.
Мы с Ариной остаёмся наедине, хоть нас и окружает шумная толпа со всех сторон.
— Едем? — спрашивает она первой. — Или я всё-таки могу поехать на такси?
— Можешь на это даже не надеяться.
Шум, чьи-то крики и смех остаются позади, и только каблуки её босоножек сухо цокают по асфальту рядом со мной.
Она держится прямо, с высоко поднятой головой, будто идёт по подиуму, хотя я вижу, что каждый шаг отдаётся ей болью. Маленькая, почти незаметная пауза перед тем, как перенести вес на другую ногу. Лёгкое напряжение в челюсти, когда она думает, что я не смотрю.
Арина сразу же подходит к задней дверце автомобиля, будто негласно объявляет о том, что мы не настолько близки, для того чтобы сидеть рядом.
Открываю машину с кнопки, и она даже не ждёт того, чтобы ей открыли дверь, просто усаживается, отчего я вздыхаю, стараясь не залипать на её демонстративном поведении.
Она всегда такая? Всегда была такой, просто я не замечал её? Или ведёт себя так только со мной?
Завожу двигатель. Мы едем молча. Дворы пролетают за окнами, а я ловлю себя на том, что каждый её жест, каждый вдох будто под лупой. Я не привык так пристально наблюдать за кем-то. Обычно люди сами стараются попасть в поле моего зрения, а не наоборот.
Она держится, как и всегда. Отстранённо, гордо, непоколебимо, будто в едет не с близким её семье человеком, а просто вызвала такси и теперь её везёт незнакомец.
— Можешь подключиться к машине и включить музыку, — осознаю, что говорю с ней, будто отдаю приказы, слишком грубо и серьёзно. — Если хочешь.
— Не хочу.
Ещё несколько минут дороги я выдерживаю тишину, потому что на самом то деле стоило бы замолчать.
Но я не могу.
— Арина, объясни мне одну вещь.
Потому что отчего-то она пиздец, как сильно меня волнует.
— Какую?
— Я тебя чем-то обидел? — вопрос звучит жёстче, чем я думал и в нём почти чувствуется моё недовольство.
Не потому что я злюсь на неё, а потому что я злюсь на себя за то, что не могу понять её.
— Нет, — моментально отрезает она. — Чем ты мог меня обидеть?
— Вот и я уже который раз не могу понять, почему ты так себя ведёшь.
— Демид, — будто я зашёл слишком далеко и ей треубется меня остановить, произносит она. — Как я себя веду?
— Например, как сейчас: у тебя выражение лица, будто само моё присутствие делает твою жизнь невыносимой.
— Это моё обычное выражение лица, Демид.
— То есть ты всегда без настроения, я правильно понимаю?
— У меня прекрасное настроение, о чём ты вообще? — она поднимает бровь, искренне удивляясь и смотря мне в глаза через зеркало в салоне.
— То есть всё это — это еще и хорошее настроение?
— Я искренне не могу понять, у тебя какое-то новое хобби? Докапываться до меня без причины?
— Я не докапываюсь до тебя, это во-первых...
— Нет, докапываешься, — тут же перебивает она. — Тебя не устраивает то, как я здороваюсь с тобой, что я не улыбаюсь во все тридцать два на каждое твоё слово, как это делает помощница твоей мамы, ты делаешь странные выводы о моём настроении просто потому что я не говорю с обожанием в голосе, к которому ты так привык.
Она поворачивается ко мне полностью, и в её глазах не злость. Раздражение. Будто я ребёнок, который не понимает очевидных вещей.
— Ты привык, что люди подстраиваются под тебя, — продолжает она, и её голос звучит ровно, почти лекционно. — Что они улыбаются, когда ты рядом. Что они благодарны за твоё внимание. Что они стараются тебе угодить. Это нормально для парней, вроде тебя, но это не нормально для меня.
— А парни, вроде меня — это какие?
Кажется, что я забываю о том, что вообще веду машину, потому что весь мой взгляд сосредоточен на зеркале, в котором вижу её отражение.
— Ты правда хочешь, чтобы мы это обсудили?
— Я пытаюсь понять тебя, Арина.
— А для чего тебе понимать меня? Ты девятнадцать лет едва ли обращал внимание на моё существование, а тут вдруг...
— Ответь на мой вопрос.
Она разговаривает со мной абсолютно ровно и спокойно. Не так, словно мы выясняем отношения и это крик её души, а словно объясняется за своё поведение в деловой форме.
— Я на него ответила, — скрещивая руки на груди, отвечает она. — Мне уже не пятнадцать и мы не на семейном ужине, нам не обязательно любезничать друг с другом и делать вид, что кому-то не плевать.
Но проблема в том, что отчего-то мне действительно не плевать.
Я слушаю её, впитывая в себя каждое слово, каждый её жест, каждый раз, когда она удивлённо вскидывает рыжей бровью. Я действительно хочу понять её, а она упирается и всё глужбе роет пропасть между нами.
— Дело не только в наших родителях и их ожиданиях от нашего общения, я нормально отношусь к тебе вне зависимости от того, где мы находимся и кто нас окружает.
— Демид, я тоже нормально к тебе отношусь, даже если тебе кажется что-то другое, — отвечает она спокойно. — Дело просто в том, что мы абсолютно чужие друг другу люди. Даже если выросли где-то поблизости.
Она права.
Права, что мы знакомы с детства, но абсолютно друг другу чужие. Однако, эта фраза отпечатывается в моём сознании намного глубже, чем могла или должна была отпечататься.
Чужие.
Я ухмыляюсь, сильнее сжимая руль, и отвожу взгляд на дорогу. Осознаю, что она даже не пытается меня задеть, она просто озвучивает очевидные факты, которые не должны вообще цеплять моё внимание.
Но какого хуя они меня цепляют?
Каждое её слово бьёт точно в цель. Я привык, что внимание женщин даётся легко, где бы я не появился. Они сами заводят разговор, сами любезничают, боятся сказать слово против, лишь бы не потерять моё расположение, а Арина возвела между нами абсолютно осознанно стену, за которой мне нет места.
И чем холоднее она держится, тем сильнее у меня внутри растёт злое, почти хищное желание эту стену сломать.