Часть 20
После того, что было между мной и Борей, я боялась, что он уйдет. Но нет. Не знаю, что именно было между нами: отношения или что-то другое, но мы никогда не поднимали тему чувств. Как будто всё было ясно без слов. Прикосновения, объятья, поцелуи — всё это вызывало во мне трепет.
Лежу на спине, уставившись в потолок, а в голове — он. Всё тот же Хенкин. Только теперь уже не просто «брат Каси», не просто «друг с детства», не просто «тот, кто иногда заходит поплакать в мою футболку». Теперь он — мой. По крайней мере, телом. А душой?.. Не знаю.
Он не ушел после той ночи. Наоборот — начал появляться всё чаще. То «забежит за зарядкой», то «чай попить», то просто молча сядет на диван и потянет меня к себе, как будто я — его личный обогреватель. И я не сопротивляюсь. Потому что, когда он обнимает, весь этот мир с его драками, Касей, Кисой и этим дурацким давлением от родителей просто исчезает.
Иногда ловлю себя на мысли, что жду его шагов в подъезде. Сердце ёбашит, как будто мне двенадцать и я впервые влюбилась. Только теперь всё серьёзнее. Потому что это не просто влюблённость. Это — он.
Он не говорит о чувствах. Но смотрит так, будто говорит всё. И я… Я тоже молчу. Боюсь, что если произнесу хоть что-то вслух — всё развалится. Как карточный домик.
Но, блин… Как же хочется услышать. Хоть раз. Хоть шёпотом.
— Ты моя, — говорит он иногда, прижимая меня к себе перед сном.
А я киваю, прячу лицо у него в груди и думаю: «А ты мой?..»
Но не спрашиваю. Потому что боюсь ответа. Или… Потому что уже знаю его.
Мы не называем это отношениями. Не обсуждаем «что дальше». Просто живём этим моментом. Этими ночами. Этими взглядами. Этими «я случайно зашёл, но почему-то раздеваю тебя через пять минут».
Родителям вообще плевать. Они опять в своей командировке, деньги скидывают, и норм. Но как же мне хочется, чтобы всё было как раньше. Помню: мне пять, мама готовит блинчики с творогом, а папа по всему дому ищет удочку.
— Лер, куда ты удочку мою опять дела?
— Мишь, ну в шкафу посмотри внимательнее!
— Папа, я с тобой хочу!
Папа подхватил меня на руки и покружил.
— Со мной? — улыбался папа.
— Да! Я тоже хочу, как ты, рыбок ловить! А ещё я в бухте такие красивые ракушки видела!
Но в какой-то момент что-то пошло не так. Мама закричала, схватилась за живот, папа подбежал к ней, и началась суматоха.
Как оказалось, мама была беременна моим братом, но после рождения он прожил недолго, от силы пару дней. Мама не могла отойти от этого очень долго, и до сих пор плачет, вспоминая о брате. Я жила с бабушкой, пока мама была в больнице, а папа пахал на работе как проклятый. Дома я бывала только когда папа возвращался из командировок или с ночной смены. Но это было нечасто. Бабушка воспитывала меня до того, как я пошла в школу, но не потому, что родители тогда забрали меня. Нет. Она умерла. Просто… Уснула и больше не проснулась. Помню, как нашла её, запаниковала, начала плакать, позвонила папе. А потом похороны, слёзы, мама впала в депрессию ещё глубже.
Мама старалась мне улыбаться, но я видела, как она плачет. Помню, как однажды она пришла ко мне ночью, легла рядом, обняла и… Заплакала. Тихо, неслышно, но я помню, как она шептала: «Доченька моя... Моя маленькая девочка... Прости меня, прости...»
Потом родители стали работать днём и ночью, я их практически не видела. Да и сейчас не вижу. То командировка, то какой-то проект, то ещё что-то.
Иногда мне кажется, что я выросла сама по себе. Как кактус в углу — поливай не поливай, всё равно вытянется. Только вот кактусу, блядь, проще: ему не нужно никого любить, не нужно ждать звонка, не нужно прятать слёзы в подушку, когда думаешь, что никто не видит.
А я… Я всё равно жду. Жду, когда мама спросит не «ты поела?», а «как ты?». Жду, когда папа вспомнит, что у меня завтра день рождения, а не только когда ему срочно нужна моя подпись под каким-то договором. Жду, когда они наконец заметят, что их «маленькая девочка» уже не маленькая — и у неё внутри целая вселенная, которая то взрывается, то гаснет, а они даже не слышат грохота.
Но Боря… Он слышит.
Даже когда молчит — слышит. Даже когда просто лежит рядом, уткнувшись носом в мою шею, будто я — последний причал в этом чёртовом шторме. Он не спрашивает «что с тобой?», он просто знает. И это… Блядь, это ломает. Потому что я не привыкла, чтобы кто-то чувствовал меня без слов.
До этого момента таким человеком была только Каська. Она по звонку могла успокоить, дать совет, выслушать.
Она была моим якорем с тех самых времён, когда я плакала в школьном туалете после того, как мама пропустила мой первый концерт. А Каська тогда первый раз приехала в Коктебель после учёбы в Питере. Она пришла, не сказав ни слова, просто села рядом на кафель и держала за руку, пока я не выдохлась. Она знала: не надо лезть с «всё пройдёт» или «твои родители просто заняты». Она просто была.
И вот теперь… Теперь у меня два таких человека.
Только один из них — её брат.
И это, блядь, как ходить по лезвию бритвы босиком: больно, страшно, но ты всё равно идёшь, потому что внизу — пустота, а впереди — он.
Иногда мне кажется, что Кася что-то чувствует. Не прямо «ой, вы трахаетесь за моей спиной», а… Тонко. Она смотрит на нас — на меня и Борю — и в её глазах мелькает что-то странное. Не злость. Не обида. Скорее… грусть. Или тревога.
Однажды она спросила:
— Вик, ты счастлива?
Я замерла с чашкой чая в руках.
— А ты о чём?
— Просто… Ты как-то другая стала. Тише. Но… светлее, что ли.
Я не ответила. Просто улыбнулась и отвела взгляд. А внутри всё перевернулось. Потому что да — я светлее. Потому что с ним я не одна. Даже когда он молчит. Даже когда мы просто лежим на диване, и он перебирает мои волосы, а я рисую пальцем узоры на его груди.
Но как только я думаю о Касе — в груди сжимается.
Потому что она мне как сестра. А я… Я будто предаю её. Хотя мы с Борей ничего не обещали. Никаких «я люблю», никаких «давай официально». Только тела, только взгляды, только эти моменты, когда он шепчет: «Моя».
...
Хэнк:
Пошли возле бухты погуляем?
Викс:
Пошли)
Хэнк:
Тогда выходи я возле твоего дома.
Я улыбнулась и быстро вышла. Было тепло, но ветер с моря всё равно щипал за щёки. Я вышла — и сразу увидела его. Стоял у фонаря в своей синей толстовке, руки в карманах, сигарета в зубах. Волосы растрёпаны, будто только что проснулся, но глаза — живые.
Он взял меня за руку и повёл в сторону бухты. Мы шли молча, но это молчание не давило — оно грело. Как будто мы и так всё сказали друг другу ещё тогда, на диване, среди синяков и шёпота.
Вдруг он развернул меня к себе и, грубо взяв за затылок, поцеловал. Поцелуй не был нежным, он был жёстким, отчаянным, горячим. Он подхватил меня на руки, усадил на камень и полез под мой свитер. Я опешила.
— Борь… — выдохнула я, но он уже прижал меня к шершавому камню, его пальцы скользнули выше, и я почувствовала, как внутри всё сжалось от этого — от его запаха, от солёного ветра, от того, как он смотрит на меня, будто я единственное, что его держит на плаву.
— Тс-с… — прошептал он, целуя меня снова, уже мягче, почти прося. — Бля, как я хочу тебя...
— Я думала, мы погуляем...
Губы Бори остановились на моей шее, и он резко отстранился.
— Сука, давай просто потрахаемся, а. — раздражённо сказал он. — Не еби мозг.
Я замерла. Не от обиды — от холода, что вдруг впился в грудь, будто кто-то вырвал из меня всё тёплое и оставил только пустоту и этот чёртов ветер с моря.
Он стоял надо мной, всё ещё держа за бёдра, но взгляд уже не тот. Не «ты — моё всё». А «ну чё, давай уже». Как будто я — не Вика, не та, что держит его, когда он плачет в три часа ночи. А просто тёлка. Удобная. Со свободной хатой. Готовая.
Я медленно сползла с камня, поправила свитер и отошла на шаг. Потом ещё на один. Ветер трепал волосы, но слёзы — если они и были — не текли, я не дала им выйти. Не перед ним. Не сейчас.
— Ты прикалываешься?
— Вик, не начинай.
— Не начинай?! — голос у меня сорвался, но я тут же вцепилась ногтями в ладони, чтобы не дрожать. — Ты меня за кого держишь, Борь? За шлюшку из бара, которой можно впихнуть пару фраз и потащить в кусты?
Он отвёл взгляд, затянулся сигаретой, будто я — досадная помеха в его идеальном плане «разрядиться и свалить».
— Да ладно тебе, Викс… Я просто… — он махнул рукой, но не договорил.
— Просто что? — шагнула ближе, хотя внутри всё кричало «убегай». — Просто устал? Просто хочется? Просто мне похуй, как ты себя ведёшь, потому что я всё равно приму?
— Бля, раньше ноги раздвигала — всё нормас было, а щас моралистку включила? — рявкнул он.
Я, не думая, влепила ему звонкую пощёчину. Такую, что даже сама отшатнулась — не от силы, а от того, как внутри всё встало дыбом. От боли. От предательства. От того, что этот голос — его голос — вдруг стал чужим. Грязным. Как будто он не Боря, а какой-то уёбок с улицы, что думает, будто секс — это долг, а не выбор.
— Ты что, блять, совсем неадекватная?! — вырвалось у него, и в этом крике было всё: злость, стыд, растерянность. Он потёр щеку, где уже проступал красный отпечаток моих пальцев, и смотрел на меня так, будто я — не Вика, а кто-то, кто его предал.
Но я не отвела взгляд. Стояла прямо, ноги вросли в землю, как будто сама бухта держала меня, чтобы я не упала.
— Неадекватная? — переспросила я, и в голосе не было ни слёз, ни дрожи. Только лёд. — Неадекватный здесь только ты. Потому что ты думаешь, что можешь со мной так разговаривать. Что можешь использовать моё тело, когда тебе плохо, а потом орать, будто я — проблема.
— Да, сука! — зарычал он. — Ты одна сплошная проблема!
Он пнул камень так, что тот с грохотом улетел в воду, и развернулся, шагая прочь по берегу — резко, злобно, будто пытался убежать не от меня, а от самого себя.
Я не крикнула ему вслед. Не побежала. Просто стояла, будто вросла ногами в холодный песок, пока ветер с моря не начал выдувать из меня всё — тепло, надежду, даже боль. Осталась только пустота. И злость. Такая чистая, ледяная злость, что даже дрожать перестала.
«Проблема», — повторила про себя. — Ну да. Потому что я не молчу, когда ты говно несёшь. Потому что не раздвигаю ноги по первому твоему «бля, хочу». Потому что не играю в твою игру «я сломленный крутой парень, а ты — моя тёлка-спасалка».
Я села на камень и просто смотрела на луну, которая уже поднялась. Но вдруг шаги. Боря.
— Такая красотка и одна? — услышала я голос.
Не Боря. Рауль. И чо он тут забыл?
— А тебе-то чо надо? — устало спросила я.
— Может, я тебя утешить хочу? — оскалился он. — Что, с Хенкиным поцапались?
— Отвали.
Он улыбнулся и, подойдя ко мне, вдруг закрыл рот и схватил за руки.
— Отпусти, уёбок! — рванула я, но его пальцы впились в запястья, как клешни.
Сердце заколотилось не от страха — от ярости. Только что Боря обозвал меня проблемой, а теперь этот Рауль лезет со своей «утешалочкой», будто я беззащитная кукла, которую можно хватать за руки и шептать говно на ухо.
— Ой-ой, какая злюка, — прошипел он, наклоняясь ближе, и от него несло перегаром и дорогим одеколоном. — Хенкин тебя бросил, да? А я бы не бросил... Я бы по-хорошему...
Я резко дёрнула коленом вверх — не в пах, потому что он, к счастью, стоял чуть в стороне, но прямо в бедро.
— Ах ты... — он схватил меня и перевернул на живот. — Сама напросилась. Будешь ещё за косяки своего паренька отвечать.
Рауль стал расстёгивать мои джинсы.
— Ты что, совсем охренел?! — вырвалось у меня, и я изо всех сил вцепилась ногтями в его руку, рванула головой назад — и попала локтем ему в рёбра. Он охнул, но не отпустил. Наоборот — придавил меня к камню, дыхание обжигало шею.
— Не выёживайся, Викс, — прошипел он, одной рукой зажимая мне рот, а другой уже стягивая свитер с плеча. — Ты же сама такая… с Хенкиным трахаешься за углом, а теперь святую из себя корчишь?
Я замерла от страха, от ярости, такой чистой и ледяной, что даже дышать стало больно.
— Не трогай меня! — кричала я и вырывалась. — Не надо, пожалуйста!
— Ты так возбуждающе кричишь. — оскалился он и прикусил кожу на моей шее.
— Борь! — я звала его, кричала, но он не приходил. Он ушёл, не слышал меня. — Боря!.. — хрипела я, голос срывался, но я всё равно кричала.
Рауль засмеялся — низко, мерзко, будто наслаждался моим страхом.
— Ой, а он уже далеко, детка. А ты теперь моя.
Он рванул джинсы вниз, и я почувствовала холод ночи на голой коже. В голове всё взорвалось — не мысли, не молитвы, а ярость. Чистая, животная. Я не плакала. Не молила. Я кусала. Кусала его руку до крови, царапала камни под собой, пыталась вырваться, но он был тяжелее, сильнее… И я поняла — никто не придёт.
Рауль снял моё бельё и поцеловал моё бедро, я поморщилась.
— Не надо… — прохрипела я, голос уже не мой, а чужой, дрожащий, будто из чужого горла. — Пожалуйста… не надо…
Он только хмыкнул, прижимая мою голову к камню, и его пальцы впились в мои бёдра так, что точно останутся следы.
— Ты же такая горячая, Викс… — прошептал он, губы скользнули выше, к внутренней стороне бедра. — Давай не будем притворяться. Ты же любишь, когда тебя берут.
Я закрыла глаза.
Не плачь. Не дай ему этого.
Но внутри всё рвалось. Не от боли — от унижения.
— Ты даже не человек, — выдохнула я, не открывая глаз. — Ты просто мусор.
Он замер. Потом резко сел на корточки и схватил меня за волосы, заставляя поднять голову.
— А ты, сука, слишком много думаешь, — процедил он. — Сейчас я тебя научу, как надо молчать.
Он потянулся к поясу своих штанов и стал тыкаться мне в лицо.
— Рот открыла. — рявкнул он.
Я помотала головой, и мне прилетела пощёчина.
— Быстро, блядь.
Я открыла рот, и когда он толкнулся, я прикусила его орган.
— Сука! — завопил он и достал его из моего рта. — Всё заебала.
Он прижал мою голову к камню и, сев на меня, резко вошёл. По щеке покатилась слеза.
Боль ударила — резкая, глубокая, как будто он не просто вошёл, а вогнал в меня гвоздь. Я не крикнула. Не сразу. Сначала просто задохнулась — воздух будто вырвали из лёгких. А потом… потом закричала. Не «помогите», не «нет», а просто — крик. Как зверь, загнанный в угол. Голос разорвал ночь, отразился от скал, эхом ушёл в море.
Он зажал мне рот ладонью, но я всё равно кричала — в его пальцы, в камень под спиной, в эту чёртову луну, что смотрела сверху, будто насмехалась. А ещё я звала его. Надеялась, что Боря услышит и придёт, но он не приходил.
Я не помню, сколько это длилось. Минуты? Часы? Время сломалось. Осталось только — он, боль, стыд, и где-то далеко, в самом углу сознания — Боря. Тот, кто ушёл. Тот, кто не услышал. Тот, кто оставил меня одну с этим уродом.
Когда он кончил, он рухнул на меня, тяжёлый, как мешок с кирпичами, и я почувствовала, как его пот смешался с моими слезами. Он лежал секунду, потом откатился в сторону, тяжело дыша.
— Ну что, гордая? — усмехнулся он, поправляя штаны. — Скажешь кому — пиздец тебе.
Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком — из боли, из злости, из всего, что накопилось.
Он встал, сплюнул рядом с моей головой и пошёл прочь, насвистывая. Просто ушёл. Как будто только что не изнасиловал человека. Как будто я — не живая, а тряпка, которую можно выжать и бросить.
Я лежала. Долго. Песок впивался в кожу, ветер облизывал голые бёдра, но я не двигалась. Не потому что не могла — потому что не хотела быть собой. Хотела исчезнуть. Раствориться в этом камне, в этой ночи, в этом проклятом Коктебеле, где всё пошло не так.
Потом… потом поднялась. Медленно. Пошатываясь. Джинсы — внизу, свитер — смят, волосы — в крови и песке. Я натянула всё обратно, как могла. Пальцы дрожали, но я не плакала. Плакать — значило признать, что он победил.
Пошла домой. Босиком. По холодным камням. Каждый шаг — как игла в сердце. Но я шла. Потому что домой — это единственное, что осталось.
Зайдя в дом, я не знаю сколько просидела в ванной. Час, два, три... Не знаю. Я просто хотела смыть с себя всю эту невидимую грязь. А потом вышла и набрала номер Каси.
— Ало, Вик, ты чего так поздно? — зевнула подруга.
— Меня Рауль изнасиловал...
— Что!? — подруга закричала. — Где ты!? Я приеду! Вик, прошу, скажи, где ты!
— Дома... Кирин, мне очень больно...
— Потерпи, я сейчас буду!
***
Я лежал в кровати и смотрел в потолок, чувствуя себя конченым уродом. Я знал, что должен извиниться, но что-то мне мешало. Может, гордость или ещё хер знает что.
Но вдруг я услышал, как Карина громко и взволнованно говорит с кем-то по телефону. Я прислушался.
— Потерпи, я сейчас буду! — сказала сестра.
Я вышел из комнаты и подошёл к Карине.
— Ты чего орёшь? — хрипло спросил я.
Карина резко обернулась, глаза — красные, как будто уже плакала. Она даже не стала прятать телефон.
— Викс… — прошептала она, и в этом слове было столько боли, что у меня внутри всё сжалось. — Её изнасиловали, Борь. Рауль. Только что. В бухте.
Я замер.
Слова ударили в висок, как кирпич.
Изнасиловали.
— Ты… что несёшь? — выдавил я, но голос уже дрожал. — Где она?
— Дома. Сейчас я еду. Ты… ты был с ней? — спросила Карина, и в её взгляде мелькнуло что-то — не обвинение, а разочарование. Как будто она уже всё поняла.
Я не ответил. Просто развернулся и побежал, натягивая по пути кроссы. В майке. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди и добежать до неё первым.
...
Я ворвался в её подъезд, влетел в квартиру — дверь была не заперта.
В коридоре — мокрые следы от босых ног.
На полу — комок мокрого полотенца.
В ванной — свет погашен.
А в комнате — тишина. Такая густая, что слышно, как бьётся моё собственное сердце.
— Вик… — позвал я, голос сорвался.
Она лежала на кровати, накрытая одеялом по горло, лицо в подушку. Не шевелилась. Не дышала — или я просто не слышал.
Я подошёл, опустился на колени рядом с кроватью. Руки дрожали, как у пьяного.
— Вика… — прошептал я. — Прости. Прости, блядь… Я… я не знал… Я думал…
Она не ответила. Но плечи её дёрнулись. Тихо. Почти незаметно. А потом — всхлип. Один. Второй. И всё. Больше не плакала. Просто лежала, будто выключила себя.
— Я ушёл… — прохрипел я, и в горле стоял ком, будто кто-то засунул туда кулак.
Она медленно повернула голову. Глаза — пустые. Не злые. Не обиженные. Просто… мертвые.
— Ты назвал меня проблемой, — сказала она тихо. — А потом ушёл. А он… он сказал, что я теперь его.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
В комнату влетела Карина. Перепуганная, в одной пижаме. Она подлетела к Вике и прижала к себе. А та просто расплакалась. Громко. Так что у меня сердце сжалось.
Убедившись, что Вика не одна, я написал парням в группу.
Хэнк:
Срочно. Всечаемся за безе через пол часа.
Киса:
Чувак, тебе чо не спится?
Мел:
Реально.
Гендос:
Чо за срочность-то, бля?
Хэнк:
Руль Вику изнасиловал.
Я выключил экран и побежал на базу.
...
Мы сидели в гараже, на улице уже светло. Я схватил бутылку с пивом и, зарычав, разбил её об пол.
— Убью, сука!
Киса нервно курил, Мел ходил из стороны в сторону, а Гена смотрел в одну точку.
— На дуэль, сука! И мне похуй, что Карина скажет! — заорал я.
— Согласен. — процедил Ваня.
— Пацаны, ну мы же завязали. — сказал Гена. — Или у нас снова здарова?
— Хотели. — прохрипел Кислый. — Но не завязали.
— Пацаны, у нас проблемы просто до хера. Очень много проблем! А вы с этим мажором связаться решили.
— Он её изнасиловал, слышишь!? — заорал я, толкнув Зуева в грудь. — Я его, сука, голыми руками убью!
— Успокойся!
— В полицию надо. — сказал Мел. — Заяву на него пусть напишет.
— Бля, да просто её бате сказать. — шмыгнул носом Киса. — Он, если узнает, сам его пидора нагнёт. Но я с Хэнком согласен. Этого гондона верняк надо мочить, его, сука, вообще не жалко. Такой красивенький, гламурненький, будет лежать так, скрестив лапки.
— Хорош. Реально, чуваки, давайте по делу. — начал Егор. — Если Вика не может заяву написать, мы ж за неё не пойдём писать. Дуэль — лучший вариант, ну серьёзно. Он заслужил.
— Надо место менять. — уже более спокойно сказал я, опустившись на диван.
— Почему?
— Стрёмно. Столько уже засвечено там, а чо реально, там уже двое их.
— А чо ты так за место запереживал? — прищурился Ваня.
— Нельзя в одном месте. Вдруг слив какой-нибудь.
— Какой слив?
— Кис! Хэнк прав, реально стрёмно. — притормозил Кислого Меленин. — Думать надо, другое место.
— В принципе есть место, где не стрёмно... — задумался Киса. — Вообще никого, степь кругом.
— Это где?
— Я короче к тётке на днях гонял на хутор. Это за Героевской туда дальше... Минут тридцать на тачке. Там можно... — Киса немного помолчал и добавил: — Главное, лопату не забыть.
Я сидел на этом чёртовом диване в гараже, как будто весь мир рухнул мне на плечи. Всё будто в вате. Только в голове — её лицо. Пустые глаза. Тихий голос: «Ты назвал меня проблемой…»
Блядь.
Я стукнул кулаком по столу так, что банки подпрыгнули.
— Надо было его там же, у бухты, на месте грохнуть, — прохрипел я, сжимая челюсти. — А я, умник, ушёл. Как последний козёл.
— Ты не знал, Борь, — тихо сказал Мел, но я даже не повернулся.
Знал. Не знал. Похуй. Я оставил её одну. А она… Она меня звала. Кричала. А я был занят своими ебучими обидами, как малолетний дебил.
— Она даже не плакала, когда я пришёл, — выдавил я, глядя в пол. — Просто лежала. Как будто её уже нет. А я… Я стоял и не знал, куда руки деть. Хотел обнять — а вдруг сломаю? Хотел сказать «всё будет норм» — а откуда мне знать, блядь?
Киса молча протянул мне новую бутылку. Я взял и сделал большой глоток.
Убью.