Часть 21
Мы ехали в машине Ильи. Парни решили рассказать ему о дуэли с Раулем, и тот согласился быть его секундантом.
— Что, чуваки, вам душно, что ли? — сказал Киса, пытаясь разрядить обстановку. — Может, вам кондей похолоднее сделать, а?
Кислый достал из кармана пакетик с белым порошком и вдохнул. Я похлопал его по плечу.
— Что такое?
— Дай мне. — глухо сказал я, и Киса протянул мне пакетик.
Я вдохнул наркотик и почувствовал лёгкое жжение в носу. Отдав другу пакетик, я почувствовал его действие. Голова немного закружилась, но это быстро прошло.
— О-о! — сказал Киса, увидев на месте Рауля. — Всё чётко, без опозданий, GPS, блин.
Машина остановилась, и мы вышли. Сердце заколотилось, руки будто онемели, а в голове что-то загудело.
— Забавно. — улыбнулся Кудинов. — Машина отца, думаю, неужели вы его тоже запрягли. Дерзко, Илюш, только ему это навряд ли понравится.
— Я буду твоим секундантом. — ответил Илья.
— М-м-м. Очень по-семейному.
К ним подошёл Мел, держащий в руках гарнитуру.
— Предложение Хэнка: стреляться на расстоянии тридцать метров одновременно по команде. — пояснил он.
— Класс, давайте начинать, у меня как раз вечером встреча.
— А у нас лопата на всякий случай с собой. — рыкнул на него Киса.
Мы подошли к тому самому месту, где всё должно было происходить.
— Ну что, Хенкин, — усмехнулся Рауль, поправляя воротник своей дорогой рубашки, будто мы на свидании, а не на дуэли. — Решил поиграть в героя? А может, просто ревнуешь, что Вика теперь знает, как надо по-настоящему?
Я не ответил. Просто снял куртку и бросил на землю. Ветер с степи хлестнул по лицу — холодный, сухой, как пощёчина. Внутри всё горело. Не от злости. От стыда. От того, что я — мусор. Потому что оставил её. Потому что не услышал. Потому что вместо того, чтобы быть рядом, я ушёл, как последний трус.
— Ты что, онемел? — Рауль фыркнул, но в глазах мелькнула тревога. Он ждал драки, кулаков, грубости. А я просто стоял. Молча. Спокойно. Как будто уже всё решил.
— Тридцать метров, — сказал Мел, протягивая мне пистолет. — По команде, но если хотите извиниться...
Рауль фыркнул, а Мел, пожав плечами, протянул нам стволы.
Я взял оружие. Оно было тяжёлым. Настоящим. Не игрушкой. И в этот момент я понял: я не хочу его убивать. Я хочу, чтобы он чувствовал. Чтобы каждую секунду своей жалкой жизни помнил, что сделал. Чтобы просыпался ночью в холодном поту и слышал её крик. Чтобы знал — он не человек. Он — ничто.
— Готов? — спросил Киса, стоя рядом, как тень.
Я кивнул.
Рауль тоже взял пистолет. Его рука дрожала. Ха. Гламурный мажор, привыкший, что всё решают папины деньги и улыбка для инстаграма, впервые столкнулся с тем, что есть вещи, которые не купить.
— На счёт три, — сказал Мел. — Если кто-то выстрелит раньше времени, последует наказание...
— Живым отсюда, сука, точно не уйдёт!
— Подождите, подождите! — вдруг начал Илья. — Раулю солнце в глаза светит! Ему труднее целиться.
— Можем местами поменяться. — спокойно ответил я.
— Ребят, хорош. Давайте сделаем это, дерьмо. — ответил Рауль, и его голос был будто обречённым.
— Ну реально же светит ему! — защищал брата Кудя.
— Всё поздно уже. — прервал его Мел. — Приготовились! Один…
Ветер усилился. Песок зашуршал под ногами.
— Два…
Я посмотрел на Рауля. Не с ненавистью. С жалостью. Потому что он даже не понимает, насколько он гнилой. Пустой.
— Три.
Выстрел прозвучал как гром. Рауль схватился за живот и упал на землю, на его рубашке выступило багровое пятно. Все побежали к нему, и только Киса подошёл ко мне, похлопав по плечу.
— Ты правильно сделал, чувак. — шепнул он мне.
Я выдохнул и кивнул, убрав его руку с себя.
— Операбельно! — крикнул наш доктор, и мы подошли к ним. — Мне нужны ассистенты и маломальская стерильность.
— Слышь, чо те нужно, блять, а!? — завёлся Киса. — Ты чо, торчок, только градусник ставить умеешь!? Давай, сука, делай!
— Давайте в город! В больницу! — кричал Илья.
— В город, блять!? Что б нас тут всех закрыли, нахуй!? — орал Киса, перекрикивая остальных. — Тебя-то папаша отмажет, а нас чо, в клетку!? Да я его, сука, сам здесь добью и прикопаю!
Все пытались друг друга переорать, и мы решили, что Кудинова нужно везти к Кисиной тётке. Довезли мы его быстро, и еле как объяснившись с женщинами, стали доставать пулю. Точнее, пулю доставал доктор, пока Кудя затирал Раулю про пирожные, а мы пытались успокоиться.
***
Я сидела на кровати, прижимая Вику к себе. Я качала её из стороны в сторону, пытаясь успокоить.
— Тс-с, родная… Дыши… Просто дыши… — шептала я, прижимая её голову к себе, как когда мы были маленькими и она плакала после того, как мама снова забыла про её выступление. Только теперь это было не «забыла», а «сломали». И не просто сердце — всё.
Вика дрожала. Не от холода — от внутреннего ледника, что растаял и теперь рвал её изнутри. Она не говорила. Не смотрела. Просто лежала, как кукла без ниток, а я — как последняя ниточка, за которую она ещё цеплялась.
— Я тут, Викс… Я рядом. Всё. Больше никто тебя не тронет. Никогда. Слышь? — прошептала я, гладя её по волосам, запутавшимся в узлы от слёз, песка и ночи. — Боря… Он там. С пацанами. Они… Рауль больше не проблема.
Она чуть шевельнулась. Почти незаметно. Но я почувствовала — она услышала.
— А ты… Ты не виновата, — добавила я, и голос сорвался. — Ни в чём. Ни в том, что пошла с ним. Ни в том, что кричала. Ни в том, что… Что не смогла. Потому что ты могла. Ты боролась. И ты жива. Это главное.
Она вдруг потянулась и сжала мою руку так, будто боялась, что я исчезну.
— Кась… — прохрипела она. — Он… Он ушёл. А я звала…
— Я знаю, — перебила я, чтобы не дать ей утонуть в этом. — Не думай об этом, прошу.
Она закрыла глаза. Слеза выкатилась из-под ресниц и упала мне на руку — горячая, как раскалённый уголь. Она зарылась лицом в мою футболку и тихо, почти беззвучно, заплакала. Не криком, не рыданиями — просто слёзы, что наконец-то нашли выход.
Я успокаивала подругу, гладила по волосам, а она шептала что-то невнятное и плакала.
— Кась… — снова прошептала она, голос будто скребёт по стеклу. — А если… Если я теперь грязная?
Я резко отстранилась, взяла её за плечи и заставила посмотреть мне в глаза. В её взгляде — страх. Не перед Раулем. Перед собой. Перед тем, что она теперь «испорчена». Блядь, как же это больно — видеть, как твой человек стирает себя изнутри.
— Слушай сюда, Дементьева, — сказала я чётко, почти жёстко, как тётя, когда я в детстве падала и ныла вместо того, чтобы встать. — Ты не грязная. И если кто-то осмелится сказать обратное, я лично вырву ему язык и затолкаю в зад. Поняла?
Она моргнула. Медленно. Как будто только сейчас вернулась из той ночи, из того камня, из тех рук.
— Но… Боря… — выдохнула она, и в этом имени — вся боль, вся надежда, весь страх потерять то, что осталось.
Я вздохнула и снова притянула её к себе.
— Боря — дурак. Огромный, сопливый дурак. Не знаю, любит он тебя или нет, но... Но когда я сказала ему о том, что произошло... Я видела, как сильно он испугался.
Я помолчала, глядя в окно, где уже начинало светать. Серое, вялое утро, будто тоже стеснялось того, что видело ночью.
— Викс… Он не идеален. Он тот, кто может назвать тебя «проблемой» и уйти, а через час рвать глотку, чтобы тебя защитить. Он — ходячее противоречие. Но… Он не предал тебя. Он просто… Не умеет быть человеком. Ни для тебя, ни для себя... Ни для кого.
Вика молчала. Только пальцы её сжались на моей футболке, будто пытаясь ухватиться за смысл в моих словах.
— А если… — начала она тихо, — А если он теперь меня не захочет? После… Всего этого?
Я резко фыркнула, чтобы скрыть, как мне больно от её вопроса.
— Да пошёл он, если не захочет! — выпалила я, но тут же смягчила голос. — Не думай об этом, Викс. Ложись спать, ладно. Тебе нужно отдохнуть.
— Только не уходи! — сказала она отчаянно, обняв меня.
— Не уйду. Никогда не уйду, Вик.