глава 9
Перенести хореографию из зала на лед – это как пытаться станцевать вальс на минном поле. То, что в кроссовках казалось сложным, на тонких лезвиях превращалось в чистый экстрим.
Мы стояли в центре катка. Жан-Люк Бейкер мерзляво кутался в свой объемный шарф за бортиком, а рядом с ним, скрестив руки на груди, возвышался отец Ильи. Взгляд Рафаэля... то есть, Романа – я до сих пор иногда путалась в том, как строго он выглядит на тренировках – сверлил нас насквозь. Он явно всё еще считал нашу пару провальной затеей.
– Так, дети мои! – голос Жан-Люка эхом разнесся по пустой арене. – Забыли про прыжки. Забыли про оценки. Сейчас есть только ритм и ваши ребра. Илья, контроль! Кира, не зажимайся! Музыка!
Ударили первые, резкие аккорды бандонеона.
Илья шагнул ко мне, и на этот раз всё было иначе. Не было того бешеного, эгоистичного разгона, которым он чуть не убил меня на прошлой тренировке. Его правая рука легла мне на талию — жестко, уверенно, фиксируя намертво.
Мы пошли в первую дугу. Я инстинктивно приготовилась к тому, что он снова рванет вперед, срывая мне темп, и напрягла правое колено. Но рывка не последовало.
Илья подстроился. Он использовал свою сумасшедшую физическую силу не для того, чтобы задавить меня скоростью, а чтобы усилить мой выкат. Мы скользили в унисон. Глубокое ребро наружу, резкая смена направления, выкрюк. Я чувствовала, как его рука направляет меня, страхуя каждый миллиметр траектории.
– Ближе! – крикнул Жан-Люк. – Это Танго ненависти, а не вальс пенсионеров!
Мы зашли на параллельную дорожку шагов. Мы летели по льду так близко друг к другу, что я чувствовала потоки воздуха от его резких движений. Моя злость на его утреннюю переписку с Хэин никуда не делась. Она кипела внутри, заставляя вкладывать в каждое движение резкость и агрессию. Я буквально высекала искры из льда своими лезвиями.
Илья поймал этот настрой. Его глаза потемнели, челюсть сжалась. Мы скрестили траектории, и он резко, почти грубо дернул меня на себя для совместного вращения.
Это не было нежностью, это было настоящей битвой за лидерство. Я пыталась уйти в более глубокую дугу, он удерживал меня своим весом, заставляя держать идеальный баланс. Мы дышали в одном ритме, объединенные одной только спортивной яростью и тем странным, колючим секретом, который Илья увез вчера на заднем сиденье моей машины.
Музыка оборвалась на высокой, звенящей ноте.
Мы замерли в финальной позе. Моя спина была выгнута, Илья держал меня над самым льдом, нависая сверху. Мы тяжело дышали, глядя друг другу прямо в глаза. Я видела, как вздымается его грудная клетка под тонкой черной футболкой.
В тишине арены раздались медленные, одинокие хлопки.
Мы синхронно повернули головы. За бортиком хлопал отец Ильи. Его вечно недовольное лицо выражало крайнюю степень удивления.
– Вот это, – Роман опустил руки на пластиковый борт, – уже похоже на фигурное катание. Илья, ты наконец-то перестал бежать впереди паровоза и начал чувствовать партнершу. Кира... ребро на тройке всё еще грязновато, но корпус держишь отлично.
Я медленно выпрямилась, чувствуя, как горят щеки. Похвала от Романа Скорнякова стоила дороже золотой медали.
– Спасибо, – тихо выдохнула я, отстраняясь от Ильи.
– Не расслабляемся, – Илья отъехал на пару метров, привычным жестом поправляя волосы. Его голос снова стал холодным и отстраненным. – Завтра прогон целиком. И Соколова, затейпируй колено нормально. Я чувствую, как ты бережешь правую ногу на выходе из чоктау. Если сорвешь поддержку, мы оба полетим в борт.
Он развернулся и покатил к выходу со льда, на ходу вытаскивая из кармана олимпийки свой телефон. Экран снова загорелся. Я не видела, что там, но могла поклясться, что это снова было сообщение от Кореянки