Зона DRS

Эмилия-Романья, Италия — 2024

Огни висели над садом, как светлячки, пойманные в ловушку сна. Тысячи маленьких лампочек опутывали ветви деревьев, создавая над головами гостей сияющий шатёр. Музыка лилась мягко, но настойчиво — струнный квартет играл что-то старое, итальянское, что-то, от чего у бабушек начинали блестеть глаза, а дети переставали бегать и замирали, прислушиваясь.

Гости смеялись за длинными столами, накрытыми белоснежными скатертями. Воздух пах жасмином, апельсиновым цветом и свежей выпечкой. Где-то в глубине сада двоюродные братья уже открыли вино, и их громкие тосты смешивались с нежным звоном бокалов.

А я... я просто ждал.

Стоял у подножия лестницы, ведущей в главный дом, и смотрел наверх. Там, за резной деревянной дверью, была она. Моя Марго.

Моя мама подошла ко мне и тихо коснулась моего плеча.

— Ты как, amore mio?

— Я? — я попытался улыбнуться, но вышло нервно. — Я в порядке, мам.

— Ты бледный. И руки дрожат.

Я посмотрел на свои руки. Она была права. Они дрожали. Как перед самым важным стартом в жизни.

— Она там, — сказал я тихо. — Скоро выйдет.

Мама улыбнулась той понимающей улыбкой, которая бывает только у матерей.

— Знаешь, когда я впервые увидела твоего отца на нашей свадьбе, я тоже тряслась. Не от страха. От того, что не верила своему счастью.

— И что ты сделала?

— Выдохнула и пошла ему навстречу. Потому что некоторые вещи в жизни нельзя упускать, Кими. Даже если страшно.

Она поцеловала меня в щёку и отошла, растворившись в толпе гостей.

А я остался ждать.

И она спустилась.

Дверь открылась.

И время остановилось.

Она шла по лестнице медленно, но уверенно. Её рука скользила по деревянным перилам, и каждый шаг отдавался эхом где-то в моей груди.

На ней было платье, которое, казалось, создали только для неё. Нежно-розовое, почти прозрачное в лучах заходящего солнца, из ткани, похожей на сон. Оно облегало её там, где нужно, и струилось при каждом шаге, оставляя за собой шлейф лёгкости и грации. Тонкие бретельки держались на плечах так ненадёжно, что я боялся — вдруг упадут, и я увижу то, от чего окончательно потеряю голову.

Плечи были едва прикрыты чёрным пиджаком, небрежно наброшенным сверху. Классика и дерзость в одном образе. Идеальный контраст.

Её волосы были собраны, но несколько прядей выбились и падали на шею, касаясь ключиц. На губах — алая помада, которая делала её улыбку ещё более опасной.

Но самым убийственным — самым прекрасным — были её глаза.

Эти синие глаза, которые сейчас, в свете огней, казались почти фиолетовыми. Они смотрели на меня и разрывали на части. Фарфоровая кукла, идущая так, будто весь мир принадлежит ей.

И моя рука... сама собой, без моего разрешения, легла на грудь.

Туда, где сердце уже не билось — оно дрожало.

Туда, где Марго Элиз Леклер построила дом, даже не спросив разрешения.

— Dio mio... — прошептал я едва слышно.

Гости вокруг затихли. Даже музыка, кажется, стала тише. Все смотрели на неё.

А она смотрела только на меня.

Я даже не заметил, как подошёл к ней. Просто двигался, как магнит, не думая, не дыша, не чувствуя ничего, кроме необходимости быть рядом.

Мы встретились на середине лестницы. Она была на две ступеньки выше, и это делало нас почти одного роста.

— Привет, — сказала она.

Голос её дрожал. Совсем чуть-чуть. Только я мог уловить эту дрожь.

— Ты не можешь так со мной здороваться, — ответил я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пил неделю.

— Почему? — она приподняла бровь, и в глазах заплясали искорки.

— Не в этом платье. Не с этим лицом. Не дав мне подготовиться.

— Я лишила тебя дара речи? — она улыбнулась.

— Ты лишила меня жизни.

Она рассмеялась. Тихо, мелодично, так, что у меня внутри всё перевернулось. Я протянул ей руку. Она вложила в неё свою.

— Пойдём, — сказал я. — Я познакомлю тебя со всеми. Но предупреждаю — их много, и они все хотят тебя обнять.

— Я выдержу, — ответила она. — Ради тебя — выдержу.

Всю ночь я был её тенью — по собственной воле.

Наливал ей вино, которое она почти не пила. Вёл за руку между столами, не выпуская ни на секунду. Представлял каждой тёте и каждому кузену так, будто она была чудом, которым я должен был поделиться со всем миром.

— Это Марго, — говорил я. — Моя Марго.

Она краснела, но не возражала.

Тёти ахали, хватали её за руки, гладили по голове, прижимали к пышным грудям. Двоюродные сёстры завидовали. Кузены пытались шутить, но под моим взглядом быстро теряли запал.

— Красивая какая, Madonna mia!
— Худенькая, надо откормить!
— Когда свадьба? Мы уже готовы!

Она смеялась, а я смотрел на неё и не мог поверить, что она здесь. Что она со мной.

Я говорил ей тысячу раз, как она красива.

— Bellissima.

— Как итальянская звезда.

— Как будто небо решило нарядиться женщиной.

— Если будешь продолжать, — шепнула она мне после очередного комплимента, — я решу, что ты меня используешь.

— Использую? — я сделал вид, что обиделся. — Я просто говорю правду.

— Правда может подождать.

— Не может. Я ждал слишком долго.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, от чего мне захотелось поцеловать её прямо здесь, перед всеми этими тётушками, кузенами и недопитым вином.

Но я сдержался. Пока.

— А где твои родители? — спросила она, когда мы наконец устроились в углу сада, подальше от толпы.

— Отец... — я замялся. — Он не приехал. Мы не очень близки.

Она не стала расспрашивать. Просто сжала мою руку. И этого было достаточно.

— А мама? Я её увижу?

— Она сама тебя найдёт. Поверь, от неё не спрячешься.

Словно по сигналу, из толпы вынырнула моя мама. Она сияла.

— Eccola! — воскликнула она, подходя к нам. — Какая же ты красивая, tesoro!

Она обняла её так крепко, что та пискнула.

— Мама, осторожнее, — сказал я. — Ты её задушишь.

— Молчи, — отмахнулась она. — Я столько ждала этого момента.

Она посмотрела на меня поверх маминого плеча и улыбнулась. Так искренне, так тепло, что у меня защипало в глазах.

Мама отстранилась, но продолжала держать её руки.

— Если мой сын будет плохо себя вести, ты мне сразу говори. Я с ним разберусь.

— Мама!

— Что «мама»? Я за справедливость.

Она рассмеялась.

— Обещаю, синьора.

— Зови меня просто мамой. Все так делают.

Я закрыл лицо рукой.

— Мама, пожалуйста...

— А что? Я ничего. Я просто хочу, чтобы девочка чувствовала себя как дома.

И она ушла так же внезапно, как появилась, оставив нас вдвоём — и чувством, что всё происходит именно так, как должно.

— Потанцуем? — спросил я, когда оркестр заиграл медленную мелодию.

Она кивнула.

Я взял её за руку и повёл в центр сада, туда, где уже кружилось несколько пар. Гости расступились, пропуская нас.

Музыка лилась мягко, обволакивающе. Я обхватил её талию, притягивая к себе. Её руки легли на мои плечи.

Мир исчез.

Больше никого не было. Ни гостей, ни огней, ни музыки. Только она. Её глаза, смотрящие в мои. Её дыхание, смешивающееся с моим. Её тело, двигающееся в такт со мной, будто мы делали это всю жизнь.

— Ты дрожишь, — прошептал я.

— Это ты дрожишь, — ответила она.

Я усмехнулся. Она была права. Мои руки дрожали.

— Не могу ничего с этим поделать, — признался я. — Когда ты рядом, я теряю контроль.

— Это плохо?

— Это лучшее, что со мной случалось.

Её глаза блестели в свете огней.

— Кими?

— М?

— Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что не могу насмотреться. Потому что ты мне нравишься. Потому что я не понимаю, как я столько времени терпел и не целовал тебя.

Её губы приоткрылись.

— Я тоже не понимаю, — прошептала она.

Я не сказал больше ни слова.

Обхватил её талию крепче, притянул ближе — так, что между нами не осталось расстояния. Её руки скользнули по моей шее, пальцы запутались в волосах.

И я поцеловал её.

Это был не тот нежный, робкий поцелуй, что у нас был раньше. Это было нечто другое. Отчаянное. Горячее. Из тех поцелуев, что горят, что дрожат, что кричат то, что язык не осмеливался сказать вслух.

Она ответила. Так же отчаянно. Так же горячо.

Где-то на периферии я слышал, как ахнули тётушки, как кто-то засвистел, как моя мама воскликнула: «Finalmente!» — «Наконец-то!».

Но мне было всё равно.

Была только она. Её губы, её вкус — апельсины и что-то сладкое. Её пальцы в моих волосах. Её сердце, бьющееся в унисон с моим.

Когда мы оторвались друг от друга, в её глазах стояли слёзы.

— Ты плачешь? — спросил я.

— Это от счастья, — ответила она. — Просто от счастья.

Я прижался лбом к её лбу.

— Я люблю тебя, Марго.

— Я знаю.

— Ты это знала?

— Знала. Но хотела услышать.

— Я люблю тебя, — повторил я. — И буду говорить это каждый день, если нужно.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Договорились.

После того танца я не отпускал её.

Мы сидели за столом, и её рука была в моей. Когда она вставала поправить макияж, я шёл с ней. Когда она разговаривала с кем-то из гостей, я стоял рядом, положив руку ей на поясницу.

Я сделал так, чтобы никто не приглашал её танцевать. Достаточно было одного взгляда — и потенциальные кавалеры отступали.

— Ты собственник, — шепнула она мне в ухо.

— Я просто знаю, чего хочу.

— И чего же ты хочешь?

Я повернулся к ней. Наши лица были так близко, что я чувствовал её дыхание.

— Тебя. Всю. Навсегда.

Она покраснела. Даже сквозь слой пудры было видно, как щёки заливаются румянцем.

— Ты невозможен, — прошептала она.

— Я твой.

Позже, когда гости начали расходиться, а оркестр играл что-то прощальное, мы ушли вглубь сада. Туда, где не было огней, только луна и звёзды.

Мы сидели на скамейке под старым дубом, укрывшись одним пледом на двоих. Она положила голову мне на плечо, и я чувствовал, как её волосы щекочут мою шею.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что привёз меня сюда. За то, что познакомил с семьёй. За то, что... за то, что ты есть.

Я поцеловал её в макушку.

— Спасибо, что согласилась приехать. Спасибо, что существуешь.

Она подняла голову и посмотрела на меня. В лунном свете её глаза казались почти чёрными.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она.

— О чём?

— О том, что я никогда не думала, что буду так счастлива. Что после всего этого безумия — гонок, ссор, недопонимания — мы окажемся здесь. Вместе.

Я провёл пальцем по её щеке.

— А я думаю о том, что буду влюбляться в тебя каждый день. Даже если уже влюблён по уши.

— По уши? — усмехнулась она.

— По самые уши. По самую макушку. До самого дна.

Она прижалась ко мне крепче.

— Я тоже, Кими. Я тоже.

Мы просидели так до рассвета.

Говорили ни о чём и обо всём сразу. Смеялись. Молчали. Целовались под звёздами.

Где-то в доме играла музыка, гости расходились, мои родственники искали нас, чтобы попрощаться, но мы не отвечали.

Потому что этот вечер был только наш.

И я знал: я запомню его навсегда.

Каждую секунду. Каждое слово. Каждый вздох.

Мою Марго.