Зона DRS

Я не спал в ту ночь.

Лежал на кровати, смотрел в потолок и слушал, как вентилятор лениво рассекает воздух. За окном стрекотали сверчки, где-то далеко лаяла собака, а в груди билось что-то такое большое, что, казалось, рёбра сейчас разойдутся.

Телефон лежал рядом. Экран погас, но я всё ещё видел перед глазами то, что заставило моё сердце остановиться, а потом понестись вскачь.

История Марго.

Она стояла на фоне заката, рядом с Франко, и они оба улыбались. Не той улыбкой, которой улыбаются, когда играют роль, а настоящей — лёгкой, свободной, будто сбросили тяжесть, которую таскали слишком долго.

«Приветики, мои хорошие! Друзья, просто хотим сказать, что хотя сначала мы с Франко и пытались быть парой, теперь мы остались просто лучшими друзьями, как и раньше».

Я перечитал эти слова раз десять. Может, двадцать.

Свободна.

Это слово стучало в висках, как пульс. Марго свободна.

Я сел на кровати и включил свет. Комната вынырнула из темноты — стопки книг на столе, открытки, которые я купил неделю назад и всё не решался отправить, ручка, валяющаяся на полу. Всё было на своих местах, и только внутри меня всё перемешалось.

Я думал о ней. О том, как она смеялась в тот первый раз, когда я вылетел с трассы на Пол-Рикаре. О том, как она показала мне язык после столкновения в симуляторе. О том, как плакала над смертью Добби в моём доме, прижимая подушку к груди, а Кьяра обнимала её за плечи.

Я думал о её глазах — тёмных, с искорками, которые зажигались каждый раз, когда она говорила о гонках. О её голосе, когда она шептала: «Я всегда буду бежать к тебе». О её губах, которые я поцеловал в медпункте Имолы, и о том, как после этого она уехала, оставив меня одного с этим поцелуем, который до сих пор жёг мне губы.

Всё это время я ждал. Не знал, чего именно, но ждал.

И теперь понял.

Я встал, подошёл к столу, взял чистый лист бумаги. Долго смотрел на него, не зная, с чего начать. А потом просто начал писать — не думая, не редактируя, не пытаясь сделать красиво.

«Я готов произнести эти два слова, только чтобы стать твоим».

Я перечитал. Сердце забилось где-то в горле. Это была цитата из «Сплетницы» — её любимого сериала. Та самая сцена, где Чак говорит Блэр, что готов сказать «я люблю тебя», только чтобы она была с ним.

Она поймёт. Я знал это.

Я запечатал конверт и на лицевой стороне вывел три буквы: Т.С.П.

Твой скрытный поклонник.

Утром я отправил цветы. Сам не знаю, как решился. Просто набрал номер флориста, который когда-то оформлял мероприятия для команды, и продиктовал список: тюльпаны всех цветов, белые орхидеи с розовой каймой, нежные гвоздики, и в центре — розовый пион. Самый красивый, какой найдётся.

— Для особенной девушки, — сказал я, и флорист понимающе хмыкнул.

Доставку заказал на утро следующего дня. И весь оставшийся день не находил себе места.

А потом я увидел это в её Instagram.

Фотография букета. Красное сердечко в углу.

Я замер, глядя на экран. Потом прижал руку к груди — сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме. Вскочил с кровати, прошёлся по комнате, снова сел. Улыбался как идиот и ничего не мог с этим поделать.

Она поставила сердечко. Это знак.

Я подошёл к окну. За ним вставало солнце, золотя верхушки кипарисов. И в этом свете всё казалось возможным.

Я вернулся к столу, где лежала стопка открыток. Париж. Рим. Монако. Я брал их по одной и перечитывал слова, которые написал вчера ночью.

«Париж, город любви. Говорят, здесь всё — поэзия, но я думаю, они просто никогда не видели, как ты идёшь. Если бы видели, Париж не был бы городом любви. Ею была бы ты».

«Здесь всё началось. С тех пор как я увидел эту твою прекрасную улыбку, я обожаю, когда ты улыбаешься. Ты заставляешь меня чувствовать себя как Сенна под дождём в Монако».

«Говорят, если бросить монетку в фонтан Треви, ты вернёшься в Рим. Я не бросал монетку. Я дал обещание. Что если однажды ты будешь свободна... я буду здесь, ждать тебя».

Я запечатал каждую в отдельный конверт. И на всех поставил те же три буквы: Т.С.П.

Следующие несколько дней я жил в каком-то странном состоянии между надеждой и страхом. Отправлял открытки по одной — через Оскара, через знакомых, один раз даже сам под покровом ночи подбросил в почтовый ящик дома Леклеров, молясь, чтобы меня никто не заметил.

И ждал.

Каждое утро просыпался и первым делом проверял её Instagram. Искал любой знак, любой намёк на то, что она получила мои послания.

А потом я увидел это.

Фотография рисунка.

Моего рисунка.

Того, который я рисовал три ночи, пока руки не начинали дрожать. Она сидела на пит-уолле, в наушниках, солнце позади шлема, лучи расходились веером. Я вложил в этот рисунок всё, что чувствовал. Всё, что не мог сказать словами.

И она выложила это. Без подписи. Просто картинка.

Я смотрел на экран, и внутри меня что-то таяло. Что-то, что было сковано льдом все эти недели.

Она видит. Она чувствует.

Я закрыл глаза и улыбнулся.

Следующим шагом была фотография.

Я нашёл её через Оскара, который договорился с Артуром, чтобы тот показал мне старые семейные альбомы. Я перебирал снимки, и сердце сжималось от каждого. Маленький Шарль в картинге. Артур с выбитым зубом. Лоренцо, обнимающий обоих.

И вдруг — она.

Марго. Лет пяти, не больше. В смешном комбинезоне, который был ей велик размера на три. Шлем на голове съехал набок, но она улыбалась так, будто уже выиграла чемпионат мира. Свободная. Сияющая. Счастливая.

Я аккуратно вытащил фотографию из альбома и спрятал в карман.

Той же ночью я написал записку:

«Я никогда не переставал видеть тебя такой. Свободной. Сияющей. Идеальной».

И положил фотографию в конверт.

Через день я надел худи, которое заказал неделю назад. Простое, чёрное, с капюшоном. Но на внутренней стороне, там, где ткань была чуть светлее, я вышил три слова: Per te, tutto.

«Для тебя — всё».

Я не знал, заметит ли она. Не знал, будет ли у неё шанс увидеть эту вышивку. Но надеялся.

Вечером был ужин с командой. Небольшой ресторан на набережной в Монако, свои люди. Я пришёл одним из последних, сел в конце стола, напротив Марго. Весь вечер старался не смотреть на неё слишком часто, но это было почти невозможно.

Она была красивой. Не той красивой, какой видят её фотографы, а другой — живой, настоящей, с этим её вечно нахмуренным лбом и смешинками в глазах.

После ужина мы оказались рядом у выхода. Гости расходились, кто-то смеялся, кто-то договаривался о встречах на завтра. Марго что-то спросила у меня — кажется, о завтрашней тренировке, — и вдруг её взгляд упал на внутреннюю сторону моего капюшона.

Она замерла.

— Что это значит? — спросила она тихо, касаясь пальцем вышивки.

Я посмотрел на неё. В её глазах было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— «Для тебя — всё», — ответил я просто.

Наши взгляды встретились. Мир вокруг перестал существовать.

— Кими... — начала она.

Но я мягко коснулся её руки. Совсем легко, едва ощутимо.

— Не сейчас, — сказал я тихо. — Ещё не время.

И улыбнулся.

Я ушёл в ночь, растворяясь в темноте, но чувствовал её взгляд на своей спине. Знал, что она смотрит.

Дома, в Италии, я лёг на кровать и долго смотрел в потолок. Потом взял телефон и открыл её Instagram. Новых постов не было. Только та фотография рисунка, которую она выложила несколько дней назад.

Я смотрел на неё и думал о том, что скоро всё изменится. Скоро она узнает. Скоро я скажу ей всё, что не сказал за эти месяцы.

За окном стрекотали сверчки, пахло жасмином и морем, и ночь была такой тёплой, что хотелось верить — всё получится.

Скоро, Марго. Скоро ты всё узнаешь.

И тогда... посмотрим, что будет.

Я закрыл глаза и улыбнулся.