4
Альбедо выглядит таким сосредоточенным, пока его возлюбленный откашливается от сгустков крови и остатков воздуха в легких. Рана под ребрами, но скорее всего задевающая и их, зияет своей темнотой, пугая тем, как снежинки, падающие в нее, растворяются в горячей крови. Голова Син Цю описана красным венцом, давая ясно понять, что череп также пробит, как и пара костей на грудной клетке. Размеренное дыхание прерывается хрипом, искры в золотистых глазах то затухают, то загораются, больно будет даже пустить слезу из-за мороза, нещадно кусающего за глаза, щеки, пальцы и печень. Вдох, выдох, хрип, вдох, выдох, вдох, кашель, вдох...
От Фатуи, напавших на писателя, можно считать ничего не остается: безжизненные тела, пораженные гидро и гео энергиями не считаются. Считается кровь, следы которой скрываются за белыми снежинками, будто рассеянный художник пытается скрыть следы неловкого движения и последующего за ними капель крови на чистом мольберте. Легче взять новый холст. Но где взять надежду, что Син Цю удасться спастись?
Альбедо рационален, знает, что неважно, что он предпримет для его спасения, ибо все без столку. Он не успеет: его возлюбленный умрет от полученных травм, получая еще больше урона от переохлаждения. Слишком далеко до лагеря Искателей приключений, слишком далеко до лаборатории, слишком далеко до Спрингвейла. Слишком близко до цепких лап смерти. Беспомощность давит на плечи, напором трескает ключицу, туманит мозг, вытягивает последние крупицы сознания. Изо рта Син Цю все меньше-меньше клубов пара. Альбедо впервые чувствует так ясно свою бесполезность. Какой толк от всех открытий, исследований, экспериментов, если он до сих пор не знает способ спасения е г о жизни? Если не может сейчас помочь? Если лишь гладит мягкие руки, покрытые мозолями от меча и пера, в надежде, что писатель это ощущает?
Мастер Гухуа не может говорить, но глаза, с каждой секундой наполняющиеся неясной дымкой, красноречивей любых серенад. Он уже не чувствует холод, боль, терзания или сожаления, все становится настолько пустым при мысли, что последние минуты он провожает с Альбедо; что может сейчас слышать его тихое «мне очень жаль»; что не расстраивает его собственными слезами, пытается приободрить поднятыми через силу уголками губ, смотрит, не видя перед собой ничего, но ясно ощущая влюбленные глаза, так будто ничего не изменилось; что по нему будут скучать.
Принц Мела до крови прикусывает губу, видя, что последняя пара снежинок на щеках Син Цю не тают. Рука, доселе тихонько сжимающая пару тонких пальцев художника, безвольно лежит в белоснежном покрове. От Глаза Бога больше не веет океанским могуществом и спокойствием.
— Я, как и прежде, буду любить тебя. Если не сильнее.
От него уже уходили. Но второй раз ощущается намного болезненнее, чем первый, ибо хрупкий юноша на его руках не бессмертен, ибо сколько бы раз алхимик не попытается вернуть его через картины, ни один из клонов не будет улыбаться также лучезарно и оставлять в душе легкий бриз, окутывающий после чувством, что дитя Рэйндоттир может называть себя человеком. Живым.
Альбедо не отдает отчет действиям, когда целует ледяные губы и отрывает чужой Глаз Бога. Мастера Гухуа вернут на Родину и сделают достоянием общественности за все заслуги перед школой и гильдией. Алхимику остается надеятся, что хотя бы зажатый в руках дар Селестии будет хранится под его сердцем, изредка загораясь любовью, что сжигает «сердце».