Не бойся, солнце

Произвольная программа мужчин на чемпионате мира в Стокгольме вошел в историю как нечто запредельное. Илья Малинин, окрыленный прощением Аделии и тем невидимым светом, что теперь исходил от неё, превратил свой прокат в настоящий полет. Он не просто прыгал свои невероятные четверные — он танцевал, он жил каждой нотой, и даже самый придирчивый судья не мог найти изъяна в его технике. Когда он закончил финальное вращение, трибуны не просто аплодировали — они ревели. Золото было его, но главной наградой для него был взгляд Аделии из-за бортика.

На следующий день в Стокгольм прилетела Этери Тутберидзе. Её появление всегда сопровождалось ледяным спокойствием и аурой строгой дисциплины. Однако, едва переступив порог тренировочного катка, «Снежная Королева» фигурного катания заметила перемены. Её ученица, Аделия Петросян, которая обычно была похожа на натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент, выглядела иначе. В её движениях появилась мягкость, в глазах — сосредоточенное умиротворение. Исчезла та болезненная вспыльчивость, которая порой мешала ей в самые ответственные моменты.

Этери долго наблюдала за тренировкой Аделии, а затем перевела взгляд на Петра Гуменника, который тоже выглядел более собранным, хотя и слегка хмурым.
— Она стала спокойнее, — констатировала Тутберидзе, обращаясь к своим помощникам. — Это хорошо. Меньше лишних эмоций — больше чистоты в линиях. Если она сохранит этот настрой до завтрашней короткой программы, золото будет у нас.

Этери не знала причин этой перемены, но она видела результат. Аделия больше не спорила из-за каждой ошибки, она просто исправляла её с полуулыбкой на губах.

***

Вечер перед короткой программой у женщин выдался необычайно теплым для стокгольмской весны. Илья и Аделия решили воспользоваться редким часом отдыха и отправились в парк неподалеку от отеля. Это был их первый настоящий момент наедине после бурного примирения.

Они шли по аллее, окруженной старыми кленами. Воздух был пропитан запахом талого снега и пробуждающейся земли. Илья, отложив в сторону образ «Бога четверных», просто держал Адель за руку, чувствуя её тонкие пальцы в своей ладони. Они говорили обо всем на свете: о детстве, о том, как страшно было выходить на первый международный старт, о музыке, которую они любят.

— Знаешь, — тихо произнесла Аделия, глядя на закатное небо, — я никогда не думала, что в Стокгольме может быть так красиво. Раньше я видела только лед, отель и аэропорт.
— Это потому, что ты всегда была слишком занята тем, чтобы быть лучшей, — улыбнулся Илья. — Но иногда нужно просто остановиться и...

Он не договорил. Он почувствовал, как рука Аделии внезапно обмякла. Она резко остановилась, её лицо в один миг стало мертвенно-бледным, а глаза закатились.
— Адель? — Илья едва успел подхватить её, когда она начала оседать на землю.

Она рухнула прямо ему на руки, абсолютно безжизненная. Весь мир для Ильи в этот момент перестал существовать. Его охватил первобытный, леденящий ужас. Он звал её по имени, слегка тряс за плечи, но она не отзывалась. Её дыхание было едва уловимым.

Не теряя ни секунды, Илья подхватил её на руки. Она была пугающе легкой, почти невесомой. Его сердце колотилось в горле, в ушах шумело, но он видел перед собой только бледное лицо Аделии, покоящееся на его плече. Он ворвался в лобби, игнорируя удивленные взгляды персонала, и бросился к лифтам.

Влетев в её номер, он осторожно уложил её на кровать, расстегнул воротник куртки и первым делом набрал номер Петра Гуменника.
— Петя! Быстро в номер к Аделии! Она упала в обморок в парке, она не приходит в себя! — выкрикнул он в трубку, его голос срывался на хрип.

Через пять минут в комнату буквально влетели Пётр, Этери Тутберидзе и дежурный врач команды. В комнате сразу стало тесно и душно от напряжения. Этери выглядела непривычно бледной, её губы были плотно сжаты. Пётр замер у порога, его руки дрожали.

Врачи быстро начали осмотр. Илья стоял в углу, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он винил себя — зачем он потащил её гулять? Зачем они столько ходили?
— Давление критически низкое, — сухо произнес врач, измеряя показатели. — Сильнейшее переутомление на фоне эмоционального стресса и жесткой диеты. Организм просто не выдержал нагрузки.

В этот момент Аделия слабо застонала и приоткрыла глаза. Она оглядела комнату затуманенным взглядом, пытаясь понять, где находится.
— Тише, тише, — Этери подошла к ней и положила руку на лоб. — Всё в порядке, Адель. Ты просто переутомилась.

— Ей нужен полный покой, — распорядился врач, убирая стетоскоп. — Никаких лишних движений. Кто-то должен остаться в номере на всю ночь, следить за её состоянием и давать воду, если проснется. Завтра утром решим, сможет ли она выйти на лед.

— Я останусь! — одновременно выкрикнули Илья и Пётр.

Пётр сделал шаг вперед, но Илья был быстрее. Он буквально загородил собой кровать.
— Я был с ней там. Я её принес. Я останусь, — твердо сказал Малинин. Его взгляд был таким непоколебимым, что даже Пётр на секунду отступил.

Гуменник хотел возразить, он открыл было рот, чтобы сказать, что он сокомандник и знает Адель дольше, но Этери Георгиевна подняла руку, призывая к тишине. Она внимательно посмотрела на Илью — на его растрепанные волосы, на испуганные, но решительные глаза, на то, как он непроизвольно тянулся к руке Аделии. Она видела то, чего не видели другие — эта одержимость Малинина была его главной силой, и сейчас она была направлена на спасение её ученицы.

— Хорошо, — кратко бросила Тутберидзе. — Илья остается. Пётр, идем, тебе нужно отдохнуть перед своими тренировками. Врач зайдет через два часа.

Пётр бросил на Илью полный горечи взгляд, но подчинился тренеру. Когда дверь за ними закрылась, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Аделии.

Илья придвинул стул к самой кровати. Он не включил свет, оставив лишь маленькое бра в углу, которое отбрасывало мягкие тени. Он взял Аделию за руку — её ладонь была холодной, и он начал осторожно согревать её своими руками.

Всю эту длинную, бесконечную ночь Илья не сомкнул глаз. Он сидел в одной позе, вслушиваясь в каждый её вдох. В полумраке номера он смотрел на её лицо, которое сейчас казалось совсем детским и беззащитным. Все медали, рекорды, четверные прыжки — всё это казалось таким незначительным по сравнению с этой маленькой хрупкой жизнью, за которую он теперь чувствовал себя в ответе.

Несколько раз за ночь Аделия просыпалась. Она видела его силуэт в кресле, чувствовала тепло его руки и слабо улыбалась, прежде чем снова погрузиться в целительный сон.
— Илья... — прошептала она около трех часов ночи.
— Я здесь, Адель. Я никуда не уйду, — ответил он, поднося её руку к своим губам.

Он аккуратно поил её водой, поправлял одеяло и считал минуты до рассвета. Это была самая трудная ночь в его жизни — программа на выносливость сердца. И когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь шторы монреальского отеля, Илья понял, что готов отдать все свои титулы мира, лишь бы она завтра смогла просто улыбнуться, стоя на льду. Он не спал, он был измотан, но он был счастлив, потому что Аделия дышала ровно, и её рука в его ладони наконец-то стала теплой.