Не бойся, солнце

Утро в Стокгольме выдалось холодным и серым, но для Ильи Малинина оно было окрашено в цвета тревоги и робкой надежды. Врач сборной, после долгих колебаний и еще одной проверки пульса и давления, дал «добро» на участие Аделии в короткой программе. Организм молодой фигуристки, казалось, совершил невозможное — за ночь показатели стабилизировались, хотя бледность всё еще не покидала её лица.

Илья стоял у бортика, когда началась разминка сильнейшей группы. Он уже завоевал своё золото, он был королем этого чемпионата, но сейчас он чувствовал себя маленьким и беспомощным. Каждый раз, когда Аделия заходила на прыжок, у Ильи перехватывало дыхание. Он видел, как внимательно следит за ней Этери Тутберидзе — её взгляд был острым, как скальпель, фиксирующим малейшую неуверенность в движениях ученицы.

— Она справится, Илья, — тихо сказал подошедший Пётр Гуменник. В его голосе не было привычного соперничества, только общая, глухая тревога. — Она сделана из стали.

Илья лишь кивнул, не в силах отвести глаз от тонкой фигурки в блестящем платье.

Когда наступило время её проката, зал замер. Аделия Петросян вышла на центр льда, и в этот момент она преобразилась. Вся слабость, все ночные кошмары и обмороки исчезли. Под первыми аккордами музыки она превратилась в стихию. Её короткая программа была вызовом самой судьбе. Тройной аксель — прыжок, требующий невероятной концентрации и силы — был исполнен так чисто, словно она парила в воздухе. Весь зал ахнул. Это был триумф воли над плотью.

Илья стоял в зоне выхода со льда, сжимая в руках её куртку. Его трясло больше, чем саму Аделию. Когда она закончила программу финальным вращением, он первым бросился к бортику.

Адель доехала до выхода, едва держась на ногах. Улыбка на её лице была вымученной, глаза блестели от слез и лихорадочного возбуждения. Илья мгновенно подхватил её, не давая пошатнуться. Он аккуратно надел на её плечи теплую куртку, словно укутывал самое хрупкое сокровище в мире, и опустился на одно колено, чтобы надеть чехлы на её коньки. Это был жест такой преданности и заботы, что операторы трансляции на мгновение забыли о лидерах в таблице, переводя все камеры на них.

Они прошли в зону «kiss and cry». Аделия села рядом с Этери Георгиевной. Весь мир наблюдал за ними в прямом эфире. Когда на табло высветились баллы, стадион взорвался криками. Она лидировала, оторвавшись от ближайшей преследовательницы на невероятные 12 баллов.

— Адель, ты видишь? Ты сделала это! — радостно воскликнул Илья, поворачиваясь к ней.

Но Аделия не ответила. Её голова медленно опустилась на плечо Этери Тутберидзе. Тренер, проявив поразительную реакцию, мгновенно подхватила девушку, не давая ей соскользнуть с дивана. Экран телевизоров по всему миру запечатлел этот момент: триумф, сменившийся тихим ужасом.

Илья, стоявший у бортика, вскочил, его сердце пропустило удар.
— Адель! — он буквально перепрыгнул через ограждение зоны.
Не дожидаясь врачей, он подхватил её на руки. Она была без сознания, её тело было обмякшим и пугающе горячим. Он вынес её из-под прицела камер, неся на руках к ближайшей лавочке в тихом коридоре, куда уже бежали медики и Пётр.

Через десять минут Аделия открыла глаза. Она лежала на скамье, её голова покоилась на коленях Ильи, который судорожно растирал её ладони. Врач, хмуро глядя на показатели монитора, качал головой.
— Это истощение, Этери Георгиевна. Организм выдал всё на акселе и просто выключился. Завтрашняя произвольная программа... это слишком опасно. Я не могу рекомендовать выступление. Возможны серьезные последствия для сердца.

Аделия, услышав это, резко приподнялась, несмотря на головокружение. Её глаза горели тем самым упрямым огнем, который сделал её чемпионкой.
— Нет, — твердо сказала она, глядя прямо в глаза Тутберидзе. — Я не снимусь. Я лидирую в 12 баллов. Я выйду и сделаю это. Даже если мне придется отдать все свои силы.

— Адель, послушай врача... — начал было Илья, но она перебила его взглядом, полным такой решимости, что он замолчал.
— Илья, ты сам прыгал с травмами. Ты знаешь, что это такое. Не смей меня останавливать.

Этери молчала. Она знала этот взгляд. Она знала, что запретить Аделии сейчас — значит сломать её изнутри.
— Нам нужно, чтобы она отдохнула. Максимально, — наконец произнесла Этери. — Никаких журналистов, никакой суеты.

— Она пойдет ко мне, — внезапно сказал Илья. — В моём номере тише, он в конце коридора, там нет соседей. Я за ней присмотрю.

Это было странное предложение, нарушающее все правила, но в этом хаосе оно показалось единственно верным. Илья снова взял Аделию на руки. На этот раз она не протестовала — у неё просто не было сил.

Он принес её в свой номер. Это была просторная комната, залитая мягким светом ночного Монреаля. Илья осторожно уложил её на свою кровать, накрыв тяжелым одеялом. Аделия была в сознании, но ей было явно плохо: тошнота и слабость накрывали её волнами. Она смотрела на него из-под полуприкрытых век.

— Прости, что я такая... проблемная, — прошептала она.
— Тише. Ты самая сильная девушка, которую я знаю, — Илья присел на край кровати, убирая прядь волос с её лба. — Тебе нужно поспать. Завтра будет новый день.

Он принес ей стакан воды с электролитами, заставил выпить несколько глотков и сидел рядом, пока её дыхание не стало ровным и глубоким.

Наступила ночь. Илья был смертельно уставшим — двое суток без нормального сна, эмоциональные качели, собственные соревнования. Его глаза слипались, тело молило об отдыхе. Он мог бы лечь в кресло или уйти в другую комнату, но он не мог заставить себя оставить её ни на секунду.

Он сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене. В комнате царила абсолютная тишина, лишь изредка за окном проезжала машина. В слабом свете уличных фонарей он наблюдал за тем, как Аделия спит. Её лицо наконец-то расслабилось. Исчезла та суровая складка между бровей, которая была с ней весь вечер. Теперь она выглядела просто как юная девушка, а не как гладиатор на арене.

Илья смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще неделю назад он думал только о своих рекордах и о том, как доказать всему миру свою уникальность. А сейчас... сейчас он был готов отдать все свои 4А за то, чтобы завтра она проснулась здоровой. Любовь к этой упрямой, хрупкой и невероятно сильной девочке изменила его больше, чем любая победа.

Он чувствовал, как его собственное сердце наполняется спокойной, глубокой силой. Он не спал всю ночь, охраняя её сон, прислушиваясь к каждому движению. Каждый раз, когда она вздрагивала во сне, он протягивал руку и слегка касался её ладони, успокаивая. Он был её стражем, её опорой в этом безумном мире большого спорта. И когда небо над Монреалем начало светлеть, окрашиваясь в нежно-розовые тона, Илья знал: что бы ни случилось на льду в произвольной программе, он всегда будет рядом, чтобы поймать её.