Не бойся, солнце

Три часа. Сто восемьдесят минут, которые превратились для Ильи Малинина в бесконечный, высасывающий душу кошмар. Когда он понял, что Аделия не просто ушла «остыть», а действительно исчезла в незнакомом городе без связи и языка, его мир, обычно четкий и выверенный, как математическая формула, рухнул.

Они разделились. Роман Скорняков поехал на машине в сторону торгового центра, Татьяна обходила ближайшие жилые кварталы, а Илья бежал. Он просто бежал по тротуарам, заглядывая в каждый переулок, в каждый сквер, выкрикивая её имя до хрипоты. В его голове пульсировала одна единственная мысль: «Что я наделал?». Он вспоминал её глаза на катке — полные боли и разочарования — и проклинал себя за каждое слово, за каждую улыбку, адресованную Алисе, за своё преступное легкомыслие.

Ближе к полуночи Вирджиния замерла. Редкие фонари отбрасывали длинные, пугающие тени. Илья свернул в небольшой парк, который они проезжали днем. И там, на самом краю деревянной скамьи, под раскидистым дубом, он увидел её.

Она казалась совсем крошечной. Тонкая фигурка в легкой тренировочной куртке, сжавшаяся в комок. Аделия сидела, обхватив колени руками, и её плечи мелко дрожали.

— Адель! — его голос сорвался на хриплый вскрик.

Он преодолел расстояние до неё в несколько прыжков и буквально рухнул на землю перед ней прямо в дорожную пыль. Его руки судорожно потянулись к ней, но замерли в сантиметре, боясь спугнуть.

— Адель, Боже мой... Адель, прости меня! Прости, я идиот, я ничтожество, я не должен был... я не знал... — слова путались, он хватал ртом воздух, глядя на её бледное, застывшее лицо.

Аделия медленно подняла на него глаза. Они были красными от слез и ветра, а на щеках застыли соленые дорожки. Её трясло от холода — четыре часа на пронизывающем ночном воздухе после изнурительной тренировки не прошли бесследно. Но в её взгляде не было прежней нежности. Там была сталь, закаленная обидой.

— Уходи, Илья, — её голос был тихим, севшим, но отчетливым. — Просто уходи к своей Алисе. Вы ведь так хорошо понимаете друг друга.

— Адель, умоляю, не говори так! — Илья схватил её ледяные ладони и начал лихорадочно дышать на них, пытаясь согреть. — Между нами ничего нет, клянусь! Я просто не понимал, как это выглядит со стороны. Я был слеп, я был глуп, но я искал тебя три часа... я чуть с ума не сошел!

Аделия резко выдернула руки. Она попыталась встать, но ноги, затекшие и замерзшие, подкосились. Илья подхватил её, не давая упасть, но она с силой оттолкнула его в грудь.

— Ты думаешь, если ты искал меня, это всё меняет? — всхлипнула она, и новые слезы брызнули из глаз. — Ты оставил меня одну на том льду. Морально оставил. Ты позволял ей касаться тебя, смеяться над вашими секретами, пока я стояла рядом как пустое место! Я никогда тебя не прощу, Илья. Слышишь? Никогда в жизни.

Эти слова ударили его сильнее, чем любое падение с четверного прыжка. Он видел перед собой не «бедную девочку», а сильную, израненную женщину, которая умеет стоять за свою гордость. Она не хотела его жалости. Она хотела верности, которую он не сумел защитить.

— Никогда не прощай, — прошептал он, снова придвигаясь ближе и на этот раз не обращая внимания на сопротивление. — Не прощай, ненавидь меня, бей, если хочешь. Но я не оставлю тебя здесь. Ты замерзла до смерти.

Илья решительно обхватил её руками, прижимая к своей теплой куртке. Аделия поначалу вырывалась, её маленькие кулачки слабо стучали по его плечам, но силы быстро покинули её. Холод и эмоциональное истощение взяли верх. Она уткнулась лбом в его плечо и зарыдала — горько, навзрыд, выпуская всю ту боль, что копилась в ней с момента прилета в Америку.

Илья подхватил её на руки, как драгоценную ношу. Она была такой легкой, почти невесомой, и от этого ему стало еще страшнее.
— Всё будет хорошо, слышишь? — шептал он, быстро идя к дороге, где оставил машину. — Сейчас мы поедем домой. Мама уже заварила чай, там тепло. Я больше никогда, никогда не отпущу твою руку.

Аделия не отвечала. Она лишь крепче вцепилась в лацканы его куртки, пряча лицо от холодного ветра. Она злилась на него, она действительно чувствовала, что прощения быть не может, но в этот момент его тепло было единственным, что удерживало её в сознании.

Дома их ждали. Как только машина Ильи заехала на дорожку, дверь дома распахнулась. Татьяна и Роман выбежали на крыльцо. Увидев сына с Аделией на руках, Татьяна прижала руки к лицу.

— Слава Богу... — выдохнула она.

Илья занес Аделию в дом. В гостиной горел приглушенный свет, работал камин. Родители Ильи вели себя удивительно чутко. Не было никаких расспросов или упреков. Они видели состояние девочки. Татьяна тут же принесла теплое шерстяное одеяло и сухие вещи.

— Аделия, деточка, — Татьяна подошла к ней, когда Илья опустил её на диван. Она мягко, по-матерински, коснулась её волос. — Пойдем, я помогу тебе переодеться и согреться. Рома, принеси горячий бульон.

Аделия посмотрела на родителей Ильи. В их глазах она увидела искреннюю тревогу и любовь. Они встретили её не как «гостью» или «проблему», а как свою собственную дочь, попавшую в беду. Это окончательно сломило её броню. Она позволила Татьяне увести себя в ванную, а затем переодеть в мягкую домашнюю одежду.

Спустя час Аделия, укутанная в несколько слоев одеял, сидела в кресле у камина. В руках она держала кружку с горячим чаем. Илья сидел на полу у её ног, не сводя с неё глаз. Он выглядел осунувшимся, его обычно аккуратные волосы были растрепаны, а в глазах застыла немая мольба.

Родители деликатно ушли к себе, оставив их в тишине, нарушаемой только потрескиванием дров.

— Адель, — тихо позвал он. — Пожалуйста, выпей чаю. Тебе нужно согреться.

— Я согрелась, — ответила она, глядя в огонь. Голос её был ровным, лишенным эмоций. — Но это ничего не меняет, Илья. Мои слова остаются в силе.

— Я знаю, — он опустил голову. — Я не жду, что завтра всё будет как прежде. Я просто хочу, чтобы ты знала: я поговорю с Рафаэлем. Завтра же. Я попрошу развести наши тренировки с Алисой. Или я сам найду другое время. Я сделаю так, чтобы ты больше никогда не чувствовала себя лишней.

Аделия наконец посмотрела на него.
— Ты правда готов это сделать? Она ведь твоя подруга. Твой привычный мир.

— Ты — мой мир, — Илья потянулся к её руке, и на этот раз она позволила ему коснуться своих пальцев. — Всё остальное — просто декорации. Я совершил ошибку, решив, что ты должна подстраиваться под мой старый уклад. Но теперь я понимаю: это я должен создать для тебя новый дом здесь.

Аделия долго молчала. Она чувствовала, как внутри неё борется ледяная гордость и невыносимая потребность в любви. Она знала, что рана еще глубока, и любое неосторожное движение Алисы или невнимание Ильи может снова вскрыть её. Но видя его сейчас — на коленях, готового ради неё разрушить привычные связи — она поняла, что Пётр был прав. Она выбрала этого человека. И этот человек, несмотря на всю свою глупость, готов учиться быть её опорой.

— Мне нужно время, Илья, — сказала она наконец. — Очень много времени, чтобы снова начать тебе доверять на льду.

— У нас есть всё время мира, — ответил он, осторожно прижимаясь лбом к её колену. — Я буду ждать столько, сколько потребуется.

Ночь опустилась на Вирджинию окончательно. В большом частном доме Малининых стало тихо. Аделия заснула в кресле, измученная пережитым. Илья так и остался сидеть у её ног, охраняя её сон. Он знал, что завтра начнется новая битва — с тренером, с Алисой, с самим собой. Но глядя на спокойное лицо Аделии в свете догорающего камина, он понимал: он сделает всё. Он прыгнет свой пятерной, если нужно, лишь бы она больше никогда не уходила в темноту одна.

А в Москве Пётр Гуменник так и не дождался ответа на своё последнее сообщение. Он смотрел на серый рассвет над Москвой рекой, чувствуя, как невидимая нить, связывавшая его с Аделией, натянулась до предела, но так и не порвалась. Он знал — в этой истории еще не поставлена точка. Но сегодня его маленькая Адель была в тепле. И для него, в его бесконечной, тихой любви, этого было достаточно. На время.