Не бойся, солнце

Тренировочный центр гудел, как потревоженный улей. С каждым часом в холле отеля появлялось всё больше знакомых лиц — мировая элита фигурного катания съезжалась на главный старт сезона. Шум чемоданов на колесиках, обрывки фраз на японском, английском и французском, вспышки камер случайных фанатов у входа — всё это предвещало скорое начало чемпионата мира. Но внутри номера 302, где время, казалось, застыло в густой, болезненной тишине, разворачивалась драма, далекая от спортивных протоколов.

Аделия проснулась от резкого солнечного луча, пробивающегося сквозь тяжелые шторы. В голове набатом стучала мысль: «Сегодня последний день». Это была последняя тренировка и последний день, когда по распоряжению Рафаэля Арутюняна они с Ильей были обязаны находиться в одном пространстве двадцать четыре часа в сутки. Завтра начинались официальные тренировки чемпионата, и каждый из них должен был разойтись по своим углам. Адель чувствовала странную смесь облегчения и необъяснимой тревоги. Она села на кровати, потирая виски, и замерла.

Илья уже был на ногах. Но вместо привычного ворчания или сосредоточенного молчания за ноутбуком, он стоял у её кровати с подносом. На нем дымилась чашка кофе, лежали аккуратно нарезанные фрукты и пара свежих тостов. Малинин выглядел непривычно напряженным — его тяга к Аделии, которую он так тщательно пытался скрыть за маской грубости, достигла своего пика. Он хотел сделать этот последний жест, хотел, чтобы она поняла: он заботится. Но его неумение проявлять нежность превратило этот момент в нечто неловкое.

— Ешь, — коротко бросил он, протягивая поднос. — Тебе нужны силы перед последним прогоном.

Аделия ошеломленно смотрела то на поднос, то на него. Она не знала, что ответить. После вчерашних стычек, после его колкостей на льду, этот завтрак казался ей либо издевкой, либо признаком того, что Илья окончательно сошел с ума. Она молчала слишком долго, пытаясь подобрать слова, а Илья, чье сердце колотилось где-то в горле, ждал. Он ждал благодарности, ждал улыбки, ждал, что стена между ними рухнет. Но тишина затягивалась, превращаясь в пропасть.

— Ты... ты сам это принес? — наконец выдавила она, в её голосе сквозило недоверие.

— А кто еще? Привидение? — его голос моментально стал резким. — Могла бы просто сказать «спасибо», Петросян. Или ты считаешь, что я твой личный официант?

— Я ничего такого не считаю! — вспыхнула Адель, вскакивая с кровати. — Просто это странно! Ты весь сбор ведешь себя как последний хам, а теперь приносишь мне завтрак в постель? Что ты от меня хочешь, Илья?

Это было последней каплей. Весь накопленный стресс, ревность к Петру и невысказанная одержимость выплеснулись из Ильи уродливым потоком ярости.

— Что я хочу? — заорал он, отшвыривая поднос на стол так, что кофе расплескался по скатерти. — Я хотел быть нормальным партнером! Но ты невыносима! Из-за твоего ужасного, склочного характера ты никогда в жизни не станешь по-настоящему великой фигуристкой. Ты так и останешься одиночкой, которая кусает всех, кто пытается к ней подойти! И знаешь что? Тебя никто и никогда не полюбит, потому что с тобой невозможно находиться в одной комнате больше пяти минут!

Он дышал тяжело, глядя на неё сверху вниз. Илья ждал, что она сейчас закричит в ответ, бросит в него подушку, начнет язвить, как обычно. Но Аделия стояла неподвижно. Её лицо побледнело, губы мелко дрожали. Она впервые в жизни не стала защищаться. Она просто смотрела на него, и Илья с ужасом увидел, как из её больших темных глаз медленно, одна за другой, потекли слезы. Они стекали по её щекам, оставляя влажные дорожки, но она не издала ни звука. Эта тихая, надломленная Аделия была в сто раз страшнее той, что умела огрызаться.

В этот момент в дверь номера резко постучали, и, не дожидаясь ответа, вошел Пётр Гуменник. Он зашел, чтобы напомнить о времени выхода, но картина, представшая перед ним, заставила его замереть. Опрокинутый завтрак, разъяренный Илья и плачущая, едва держащаяся на ногах Аделия.

— Что здесь происходит? — голос Петра был холодным и твердым, как сталь.
Он мгновенно оказался рядом с Аделией. Когда она покачнулась, Пётр подхватил её под локоть, а затем и вовсе обнял за плечи, прижимая к себе. Аделия уткнулась ему в плечо, и только тогда из её груди вырвался первый всхлип.

— Ты что творишь, Малинин? — Пётр вскинул взгляд на Илью. В его глазах не было привычного спокойствия, там горела яростная готовность защищать. — Уйди отсюда. Немедленно.

— Это наше дело, Гуменник! — попытался огрызнуться Илья, но голос его дрогнул. Вид Аделии, плачущей в руках другого, больно ударил по нему.

— Я сказал: вон! — Пётр сделал шаг вперед, закрывая собой девушку. — Еще раз увижу, что ты доводишь её до такого состояния, и Рафаэль узнает обо всём. Прямо сейчас. Выйди!

Илья вылетел из номера, с силой хлопнув дверью. Его трясло. Он шел по коридору, не разбирая дороги, сталкиваясь со спортсменами из других стран, которые удивленно оборачивались ему вслед. Гнев быстро сменился удушающим чувством вины. «Что я наделал? — билось у него в голове. — Почему я это сказал?». Слова о том, что её никто не полюбит, жгли его собственный язык. Он хотел вернуться, упасть на колени, просить прощения, но гордость и страх увидеть её в объятиях Петра сковывали его по рукам и ногам.

Илья так и не пришел на последнюю совместную тренировку. Рафаэль Арутюнян рвал и метал, его крики были слышны даже в раздевалках, но Малинин просто исчез. Он бродил по городу до самой темноты, замерзший и опустошенный. Он понимал, что перешел черту, которую невозможно пересечь обратно.

Он вернулся в номер только глубокой ночью, надеясь, что Аделия уже спит. В комнате царил полумрак. Он старался не шуметь, его взгляд невольно упал на её сторону комнаты. Адель действительно спала, свернувшись калачиком и накрывшись одеялом с головой. На её тумбочке стоял пустой стакан из-под воды. Илья сел на край своей кровати, закрыл лицо руками и просидел так несколько часов, боясь даже вздохнуть, чтобы не разбудить её.

Утро началось в полном молчании. Они не обменялись ни единым словом, даже не смотрели друг на друга. Но когда Илья начал собирать свои вещи, он заметил, что кровать Аделии уже пуста, а её чемоданы стоят у двери. Она собралась гораздо раньше.

Через десять минут раздался стук. На пороге снова стоял Пётр. Он окинул Илью пренебрежительным, почти брезгливым взглядом, словно видел перед собой пустое место. Пётр не сказал Илье ни слова.

— Адель, ты готова? — мягко спросил он, обращаясь к девушке.

— Да, — тихо, но твердо ответила Аделия. Она прошла мимо Ильи, даже не повернув головы.

Пётр взял её чемоданы и помог ей выйти. Только в этот момент Илью накрыло осознание, которое он, в порыве своего эгоизма, совершенно упустил из виду. Сбор закончился. Обязательство находиться вместе аннулировано. Аделия переезжала в свой номер, на другой этаж, к своей делегации.

Илья стоял посреди теперь уже пустой и слишком большой комнаты. Запах её парфюма еще витал в воздухе, но сама она ушла. И ушла не просто в другой номер — она ушла из его жизни. Теперь у него не будет повода зайти к ней вечером, не будет повода оставить чай, не будет повода даже просто увидеть её утром.

Он сам разрушил всё своими руками.

Разочарование и пустота сдавили грудь. Он понял, что она его ненавидит. И самое страшное было то, что он не мог её за это винить. Впереди был чемпионат мира, огни софитов и аплодисменты тысяч людей, но для Ильи Малинина этот турнир уже казался проигранным. Он остался один в комнате 302, где еще вчера была его одержимость, а сегодня — лишь холодное, безмолвное эхо его собственных жестоких слов.