Сломанная кукла

Камилла уже минут десять смотрела на белый потолок, что стал для неё теперь небом, с недавних пор оно столь желанное для неё. Стены, пол и всё, что есть в этом доме заменяют ей весь мир, который был так быстро разрушен, словно ничего не стоил, словно его и не существовало в принципе. Казалось, что ещё немного и слететь с катушек не кажется таким невозможным.

Она лежала на кровати в том же положении, в котором проснулась, боясь пошевелиться и разбудить его — мужчину, с которым ещё около недели назад она мечтала вот так лежать в одной кровати, целовать и любить его настолько, насколько это возможно. Камилла и поверить не могла, что именно он, тот, кто тысячу раз рассказывал ей о силе любви самостоятельно лишил себя этой самой любви со стороны Камиллы. Или же это такая любовь?

Она всё-таки осмелилась осторожно перевернуться на бок и увидеть лицо её мучителя или всё-таки возлюбленного? Ответ до сих пор оставался загадкой и для самой девушки, запутавшейся в своих чувствах с тех пор, как любовь и ненависть стали одним целым.

Она смотрела на него и не могла понять то, почему столько эмоций в ней вызывает лишь одно его лицо, которое до сих пор украшает след от царапины, что она ему оставила, но это не сравнится с тем, как он отомстил ей за эту жалкую царапину.

На лицо Джозефа медленно упала прядь волос, пощекотав его нос, отчего психиатр поморщился, но не проснулся. Камилла потянулась за той самой прядью, чтобы убрать её с лица, но, не сдержавшись, провела пальцем по его чёткой скуле, по царапине и, в довершении всего, она положила ладонь на его щеку не в силах её убрать. По щекам потекли непрошенные слёзы, сразу же болезненно обжигая их. Она смотрела на него, и воспоминания сами врывались в её голову. Камилла вспомнила то, о чём пожалела тысячи и тысячи раз...

« — Камилла... Ты доверяешь мне?

 

— Да! Да, я так сильно доверяю тебе...»

Та ночь была точкой невозврата и только сейчас это стало полностью понятным...

Не в силах выдержать всю боль в себе она перестала её скрывать и разрыдалась, пытаясь уверить себя в том, что все её страдания перестанут быть огромным камнем, что тяжело лежал на её маленьких плечах.

— Камилла?.. — Джозеф, наконец, почувствовал холодное касание руки на его щеке, услышал болезненные и громкие рыдания его возлюбленной. Он сжал её руку в своей, поражаясь действию, что совершила Камилла, ведь он так давно не чувствовал её нежных касаний.

— Почему? — она смотрела на него с полной осознанностью в глазах, а в его глазах отражалось лишь неспособность понять столь чувствительную реакцию сейчас. — Почему ты так поступаешь со мной? Я люблю тебя, я так сильно люблю тебя, так почему ты сам лишаешь себя этого? Почему предаёшь меня? Зачем заставляешь ненавидеть?

— Это ложь, милая, я всё делаю только ради тебя одной...

— Нет! Ты твердишь это себе, чтобы успокоить свой разум, который, судя по всему, здравый смысл совсем покинул.

— Но была бы ты со мной так часто без всего этого?

— Да! Конечно же да! — почти крича произносила она эти слова, поглаживая его щеку, мечтая хотя бы этими касаниями, словами вернуть хоть ненадолго прежнего Джозефа, который скажет ей бежать из этого дома куда глаза глядят. Камилла всегда считала, что слова «если любишь — отпусти» для слабаков, но теперь она поняла, что иногда всё же лучше отпустить.

— Рано или поздно ты бы сбежала от меня, теперь же дороги назад не будет, и я надеюсь, что совсем скоро до твоей милой головки дойдёт, что тебе со мной лучше.

Камилла грубо отдёрнула свою руку, несмотря на то, что он пытался её удержать, чтобы как можно дольше чувствовать её мягкие холодные руки, словно это было в последний раз. Мужчина громко вздохнул и встал с кровати, оставляя свою любовь в гордом одиночестве.

Все мысли в его голове занимал их утренний диалог, мозг сотню и сотню раз прокручивал в голове вопросы, которые всегда начинались со слов «А что, если?..», но о самом главном он даже боялся подумать.

— А что, если бы Камилла осталась со мной без всего этого?

Произнёс он вслух и тут же помотал головой. Внутри него сейчас словно шла борьба светлой и тёмной стороны, хотя, казалось бы, тьма давно захватила его разум, не оставляя и шанса на победу здравого смысла, но, видимо, что-то благоразумное в нём ещё оставалось, несмотря на то, что он отчаянно желал убить всю трезвость своего рассудка.

Джозеф в очередной раз откинул подальше от себя столь глупые, по его мнению, мысли, что мешали сосредоточиться на чём-то более важном.

Принятие душа должно было помочь избавиться от глупых размышлений. Так и вышло. Горячая вода стекала по крепкому телу, обжигая раны, которые нанесла ему Камилла в попытках защищаться. В понимании Джозефа он не делал ничего плохого, лишь пытался прижать к себе или поцеловать её, но всё это в глазах его возлюбленной выглядело так, словно браконьер пытается загнать свою добычу в клетку, сделать так, чтобы она наступила в капкан, из которого сможет выбраться, если только громко взмолиться о помощи.

Что с ним стало? Почему все его соображения, весь его разум вдруг перевернулся с ног на голову, не оставляя и шанса всё вернуть назад, особенно, когда рядом находится та, от которой все мысли, что хоть немного напоминали адекватные в один миг словно вылетали из головы?

Общаясь с пациентами, он на какое-то время забывал о своём сумасшествии и становился тем человеком, по которому так сильно скучает Камилла. Его сознание словно переворачивается в зависимости от того, кто находится рядом с ним или от того, с кем он разговаривает. И ему страшно. Вначале отношений с Камиллой он больше всего боялся быть по другую сторону стола в кабинете психиатра, но, видимо, к этому всё идёт.

Он стоял под душем настолько долго, что слишком далеко ушёл в тёмную чащу своих мыслей, из которых ему помогли выйти очень настырные стуки в дверь, не прекращавшиеся уже минуту, но Джозеф услышал их только сейчас.

— Ты скоро там? Я тоже в душ хочу! — Камилла стояла за дверью и уже стала пинать её ногами, не боясь оставить вмятин или следов. Ей было всё равно на каждую вещь в этом чёртовом доме.

— Вообще-то у нас в доме две ванные комнаты, — он произнёс эти слова довольно тихо, но Куинси смогла разобрать их даже в шуме воды.

— А я в эту хочу. Тут напор воды сильнее, — она издевалась над Джозефом, и он слышал это в каждом слове, что произносила его любимая, но после того, как он дал себе обещание сдерживать всё, что в нём накопилось, не вымещая это на Камилле, психиатр спокойно вздохнул, освободив ванную комнату.

Она хотела вывести его на самые злые эмоции, показать, что он не вытерпит и месяца рядом с ней, но, видя его спокойное лицо, Куинси сама выходила из себя, желала разбить всё вокруг.

Джозеф отправился на кухню, чтобы с особой нежностью приготовить завтрак для его возлюбленной, несмотря на то, что ей будет абсолютно плевать на это.

Он был одержим любовью к ней, а она была одержима ненавистью к нему, и эта одержимость связывала их обоих по рукам и ногам крепкими цепями, которые сломать можно было лишь действиями, направленными в противоположные друг от друга стороны, но они делали всё с точностью и наоборот — приближались лишь сильнее, чтобы сбить с ног.

Разные цели, но один результат, а точнее — его отсутствие никак не давали им выбраться из оков.

Тем временем тревожные мысли в голове Камиллы становились всё мучительнее и назойливее до тех пор пока не заполнили её сознание полностью, погружая саму девушку в эту  глубину пугающих мыслей. Она была так далеко от реальности, что не заметила, как вода в душе стала холодной, конечно, пока не начала дрожать.

Сейчас она понимала, что было множество знаков, которые указывали, что Джозеф ненормальный, но она была столь увлечена его финансовым состоянием, а потом и им самим, что в упор этого не видела. И, наконец, она понимала, что это всё более чем серьёзно, понимала, как сильно сглупила, когда хотела потянуть время перед полицейским, пугая психиатра и вводя его в заблуждение, она понимала всё до мелочей... Но слишком поздно? Или ещё нет?

Камилла не хотела выходить из ванной, ведь смотреть ему в глаза сейчас труднее чего-либо другого. В любом случае долго находиться она там не могла, ведь, находясь в другой комнате, она не сможет убедить Джозефа в том, что она не для него. И, собрав всё, что было в ней разбито, Куинси отправилась на кухню, где столь ненавистный ей человек уже приготовил завтрак для неё.

Первым порывом было разбить тарелку и в конечном итоге перевернуть столь, но она лишь равнодушно смотрела на еду, над которой Джозеф так старался.

— Присаживайся, дорогая, — полный нежности голос заполнил кухню, но Камилле от этой нежности было не по себе. Она без единого слова села на место, что было прямо напротив него продолжила также молча с равнодушием смотреть на него.

— Ты начнёшь есть? Я прочёл о том, что это твой любимый завтрак в одном из дневников, — после этих слов он издевательски усмехнулся своим же словам. Внутри его любимой всё похолодело. Он ведь знает о ней абсолютно всё…

Но Камилла вновь и с места не сдвинулась, продолжая смотреть то на него, то на какую-то точку рядом с ним. И она попала прямо в самую цель — молчание выводил Джозефа из себя так, как не выводило ничего иного.

— Молчать будешь, так? — он взглянул на неё так, словно всем своим существом говорил о том, что это её последний шанс, но и эти слова психиатра она оставила без ответа. — Бойкот мне объявляешь, любимая? — сжимая вилку в руках так сильно, что она погнулась, Джозеф понял, что ответа на этот вопрос он тоже не получит.

Он медленно встал со стула и размеренным шагом стал приближаться к Камилле, которая уже готова была защищаться от него всем тем, чем только может. Психиатр шёл без спешки, но с видимой угрозой во взгляде, стараясь надавить на всё то, что может вызвать страх у него «жертвы». И она боялась. Но продолжала с вызовом смотреть ему в глаза.

— Ну почему ты такая дрянь? — он встал прямо перед ней и смотрел сверху вниз с явным удовольствием, превосходством… — Я понимаю, что для тебя сложно привыкнуть к этому дому, но ко мне ты давно привыкла, ты же хотела мои деньги, хотела всё, что теперь имеешь, так почему же ты сейчас этого всего не принимаешь?

Он коснулся рукой её щеки, провёл по скуле пальцем, мечтая дотронуться до этого места губами. Камилла его ласки не принимала, она чувствовала его агрессию даже на кончиках пальцем, поэтому отвернулась от него в другую сторону, но он с силой схватил её за подбородок, вынуждая бедняжку смотреть только на него. И она смотрела, видя, как в глазах его словно чёртики поселились.

— Не отворачивайся от меня! — буквально прорычал он, наклоняясь всё ближе к её лицу, на котором вот-вот грозились выступить слёзы.

— Скажи… Ответь на один только вопрос и можешь снова закрыть рот. Тебе в самом деле со мной хуже, чем с теми, кто относился к тебе как к ничтожеству, чем с теми, кто сливал твои фото, чем с теми, кто прилюдно унижали тебя?

— Да…

— Наверное, они тебя чаще трахали, да?! Поверь, я прочёл каждую страничку в твоих дневниках и знаю, что ты отдалась каждому из них, коих было довольно много, — он рассмеялся ей прямо в лицо, сыпал словами, что кололи её сердце сильнее любой иголки, что выворачивали всю её душу наизнанку. Джозеф знал, что он делает.

— Нет! Это потому что они не запирали меня в четырёх стенах, крича о том, с какой силой любят меня, показывая это физической и моральной болью. Никто ещё не унижал меня так, как это делаешь ты, потому что никого из них я не любила и ненавидела одновременно так сильно, как тебя! — она чувствовала, что сказала лишнего, чувствовала, что показала свою уязвимость, чувствовала, что вновь открылась ему… И злость от этого всё больше кипела в ней, а в особенности — злость на себя саму.

— Хотел бы я сказать, что твоя ненависть оправдана, но не могу, ведь многие девушки мечтают иметь всё, что есть у тебя. И лучше бы тебе понять, что если ты будешь послушной, то и я буду с тобой нежен. Только ты в силах вернуть всё, что было между нами. Милая…

— Ни за что! — отчаянная Камилла перебила его и, схватив со стола стакан с соком, разбила его о голову  Джозефа. Она попала почти в висок, после чего по его лицу побежали маленькие струйки крови, придавая ему ещё более пугающий вид.

Куинси решила, что пока психиатр отходит от шока нужно бежать как можно скорее. Она вскочила со стула и смогла пробежать лишь несколько метров до того, как Джозеф намотал её красивые рыжие волосы на кулак и с силой вернул её обратно, вынуждая упасть на стол.

Продолжая держать её волосы в своей руке, он притянул голову Камиллы к себе и приник к её покусанным от стресса губам, заставляя кровоточить маленькие ранки на них. Во рту был неприятный вкус, она хотела оттолкнуть его отстраниться, но он был в несколько сильнее обычного.

Наконец, он перестал мучить её губы, ещё раз осмотрел всю Камиллу перед тем, как порвать блузку на ней. Джозеф уже не держал её волосы, но при малейшей попытке освободиться он с силой прижимал её обратно к столу, на котором давно уже не было тарелок и прочей посуды. Лишь осколки на полу.

— Нет! Джозеф, ты не понимаешь, что делаешь! Остановись, прошу тебя!

— Может, ты и права, но знаешь, что я точно понимаю? Знаешь, что меня заводит? Боль. Боль, которую ты мне причиняешь. Странно, правда? Нужно будет это изучить. Но знаешь, что ещё более странно? Я хочу причинить тебе ещё больше боли, получив от этого максимум удовольствия, — он вновь рассмеялся и выглядел точно как безумец… Весь в крови, в глазах будто бы поселился огонь, а вместо улыбки ужасающий оскал.

Он делал то, что давно хотел, наплевав на все моральные принципы, на всё, против чего он боролся и к чему стремился. Джозеф хотел её тело, что сейчас не желало поддаваться его грубым рукам, и он его получал, каждую его часть, даже не подозревая, что прямо сейчас он сломал в Камилле всё, что так сильно любил…

Он уже не слышал, как она кричала, не чувствовал, как она его царапала, как она всем телом извивалась от боли, что он причинял ей физически и морально. Его заботило только его удовольствие, она для него не являлась личностью, лишь куклой, но теперь уже сломанной куклой.

Очень тяжело представлять вам эту главу, но я очень надеюсь, что вы её оцените.
И ещё хотелось бы сказать — это история не о любви, пожалуйста, не пишите о том, что Джозеф любит Камиллу. Он одержим ею.