Глава 14.
POV: Елизавета
Осмотрелась. Увидела. Выйдя из кухни, уже через полминуты вернулась, чтобы поднять на меня хмурый взгляд.
– Объясни-ка мне, Елизавета, что здесь происходит? Точнее, происходило без нас? – спросила грозно, по-директорски. Сделав шаг к столу, сняла с него недопитую бутылку пива, протягивая перед собой. – Что это?
Плевать! Я с самого начала знала, приглашая в дом друзей, что мне придется за это приглашение ответить.
– Ничего, мам. Вечеринка, как видишь. Была.
Она видела. И дочь свою видела насквозь. Это был первый случай, когда я привела в дом такое количество молодежи, не ограничившись лимонадом и конфетами. Не спросив разрешения. Открывала двери спален старшим друзьям, предвкушая, как досажу скелетине. Досадила, твою мать…
– Вечеринка? Видимо, поэтому ты не отвечала на звонки Игоря?!
Из кармана джинсов торчала пачка сигарет и, подойдя ко мне, мать достала ее твердой рукой. Она упала мне под ноги. Я не привыкла ни от кого прятать взгляд, поэтому и сейчас смотрела выжидающе, кусая губы. Чувствуя стыд лишь за то, что их видит не только она.
Мать не сразу нашлась что сказать. А когда нашлась… Добытые трофеи полетели в мусорное ведро, а дверца шкафа оглушительно хлопнула.
– Не рано ли ты заигралась во взрослую, Лиза? Кого ты привела в дом? Что за друзья?
Не самая ужасная реакция родителя, но матери не было нужды обманывать себя: я никогда и не походила на пай-девочку. У нас был договор об учебе, обо всем остальном ей стоило подумать раньше.
Какая-то мысль мелькнула в ее голове, прокрутились нужные шестеренки, и она тяжело сглотнула.
– Почему Ира плачет? – спросила просевшим голосом, удивленно взглянув на падчерицу. И вдруг требовательно схватила меня за плечо, чего раньше никогда не делала. – Почему она плачет, Елизавета, отвечай! – встряхнула с силой. – Ты что, ты… Твои друзья, они… Ира! – обернулась к скелетине. – Они тебя обидели? Лиза тебя обидела?! Господи, девочка…
Слова ударили больнее пощечины, отрезвляя и возвращая силы. Может быть, я и была сволочью, но никогда до этого монстром в глазах матери. Я заметила, как Батя вскинул голову.
Мне казалось, что скелетина промолчит. Спрячется в панцирь, как делала всегда, когда кто-либо в ее присутствии повышал голос, но она ответила. Негромко и взволнованно, как будто боялась стать причиной нашей ссоры.
– Нет. Все хорошо, Наталья Александровна, правда! Она не обидела!
– Почему же ты плачешь?
– Я… я просто испугалась, вот и все. А Лиза, она… она попросила друзей уйти.
Лгунья. Трусливый Эльф. Я и сама на месте матери не поверила бы ее словам. Я посмотрела на девчонку, и мы встретились взглядами. Зацепились друг за друга, глядя исподлобья, при свете точечных ламп отмечая все изменения, произошедшие с нами.
Ее щеки горели, а глаза блестели. Растрепанные моей рукой волосы обрамляли худенькое лицо. Она так же, как я, переживала случившееся, – уверена, что сейчас сама выглядела такой же взволнованной и оторопевшей. Я только что пережила сильные чувства, испугавшие меня, показала слабость и все еще не могла взять себя в руки. Не могла, но момент отрезвления уже наступил. Если бы мать сейчас спросила меня: сошла ли я с ума? Я бы ответила, что да.
Мне нужна была еще одна пощечина, и я ее получила, перехватив тяжелый взгляд отчима. Сейчас Батя смотрел на меня так, как будто хотел ударить. А затем мать окончательно выбила дурь из головы. Госпожа директор всегда была прямолинейна, и как только увидела злую усмешку, вернувшуюся на мое лицо, врезала по шее. Сильно, больно, так, что захотелось провалиться сквозь землю под испуганным взглядом Эльфа.
POV: Ирина
– Надеюсь, Ира, все так, как ты говоришь. Иначе, девочка, я не прощу себе, и дело вовсе не в Игоре.
Наталья Александровна, так и не притронувшись к чашке кофе, закурила. Чертыхнувшись на себя за то, что сама виновата в случившемся, затушила сигарету о пепельницу. Я еще никогда не видела ее такой удрученной и не знала, что сказать. Сидела рядом за столом, грея руки о чашку с чаем, стараясь не встречаться с мачехой взглядом, боясь еще больше ее расстроить.
Сейчас я едва слышала, о чем она говорила. Чувства противоречивые и странные, проникшие под кожу с прикосновениями сводной сестры, все еще жили во мне, горели огнем на щеках, внося сумятицу в мысли, толкаясь неясной сладкой болью в сердце. Я очень старалась усмирить их, но не могла. Вспоминала слова Лизы, сказанные после драки и прежде, в то утро, когда она разбудила меня в спальне, – и не могла понять её. Не могла понять себя. Того, что между нами произошло.
– Понимаешь, Ира, – продолжила говорить мачеха, глядя на свои пальцы, которые цепко переплелись между собой, – я знаю свою дочь. Хочу думать, что знаю. Лиза бы никогда не допустила ошибки в отношении тебя. Не потому, что она у меня хорошая или честная девушка, здесь я не обманываюсь, вовсе нет. А потому, что не привыкла себя утруждать. Брать то, что само не идет в руки. Не знает еще, что не в любой карман этими руками влезешь. Есть застегнутые наглухо, скрытые, не по деньгам и не по зубам. Она берет, что дают, а жизнь дает ей много, и это кружит голову. Для того, чтобы дотянуться и взять самой, ей еще нужно дорасти, заматереть. Моя дочь наглая, но ленивая, избалованная. Уж не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать? Очень хочется верить, девочка, что понимаешь. Что не скрываешь ничего. Пока еще ты для неё за гранью дозволенного, и лучше мне в это верить, иначе, пока не выбью из дочери дурь, не успокоюсь.
Едва ли я способна была понять всё сказанное в полной мере, кроме одного:
– Не надо. Наталья Александровна. Лиза правда меня не обидела. Я просто испугалась музыки и… и того, что вас нет, потому и звонила папе. Можно я пойду?
– Конечно, иди, Ира, – мачеха тепло улыбнулась, мыслями уходя в себя. – Я тут еще посижу немного, хоть покурю по-человечески. А то, когда при вас с Лизой, Игорь ругается.
– Спокойной ночи.
– Господи, что за день? И на работе бардак, и дома. Ты, когда завтра с отцом в больницу к бабушке поедешь, не расстраивай Нину Ивановну, хорошо? Ни к чему ей знать, чем мы здесь живем.
Об этом мачехе можно было не беспокоиться, но я все же ответила, что, конечно, не стану ни о чем говорить. Вышла из кухни и поднялась в свою комнату (теперь я чаще думала о спальне сводной сестры, как о своей). Присев на краешек смятой кем-то постели, долго сидела в тишине, зажав горячие ладони коленями, глядя перед собой в окно и размышляя, где же сейчас Лиза. Куда убежала из дому от гнева матери, громко хлопнув дверью.
Она появилась неожиданно. Просто возникла на пороге спальни, войдя без стука, такая же взъерошенная, как в дверях магазина, в расстегнутой нараспашку куртке, простоволосая, с бледным от холода лицом. Вот только взгляд её теперь не искал меня. Сейчас сводная сестра смотрела на мои руки и молчала. Я тоже опустила взгляд. Это была прежняя Лиза, я поняла это по твердо сжатым губам и напряженным плечам, нам обоим было чего стыдиться.
Наконец она вошла и рывком за локоть подняла меня с постели. Тут же, скривившись, отдернула руку, словно коснулась чего-то гадкого. Схватив подушку за угол, сдернула с нее наволочку и бросила на пол, следом стащила простыню.
– Поменяй белье, скелетина, воняет. И помни, что это моя постель, как все в этой комнате, – только сказала и вышла, а мне показалось, что со стуком двери что-то оборвалось в душе. Едва забрезжив светом, разбилось больно о привычно-грубое «скелетина» на мелкие осколки.
Когда я засыпала, я снова плакала. На этот раз не от страха или обиды, а от того, как больно щемило сердце и какой одинокой себя чувствовала.
В выходные я учила уроки, рисовала, стараясь меньше выходить из комнаты, разве что навестила с отцом бабушку. Папа вел себя как обычно и в дороге большей частью молчал, – я знала, что ему со мной не очень интересно. Сводную сестру не было видно в доме, и когда отец за ужином задал мачехе вопрос о Лизе, она ответила, что дочь в городе у друзей. Хорошо. Я могла выдохнуть. Ужин с мыслью, что сводная сестра вот-вот появится и сядет рядом, – был сравним с пыткой. Сейчас я бы никому не призналась, насколько боялась встретиться с Лизой лицом к лицу. Особенно после того, как утром в двери нашла записку: «Расскажешь кому-нибудь – пожалеешь!»
– Ира, привет! – Дашка, как всегда румяная и бодрая, встретила меня у раздевалки и повела к классу. – Представляешь, у нас снова внутришкольное ЧП! – весело сообщила, закинув за ухо синюю прядь. – С ума сойти, еще первый урок не начался, а Воропаева уже ревет! Смотри, утешается у окна с подружками.
Видеть блондинку в слезах было непривычно, и я спросила:
– Почему? Что случилось?
– Да в том-то и дело, что ничего особенного, – Дашка, фыркнув, пожала плечами. – Ничего такого, чего нельзя было предсказать! Ленка Полозова из 11-го «В» рассказала по секрету Динке Губенко, лучшей подруге Маринки, что встречается с идиоткой. У нее с Воропаевой свои счеты, еще с зимнего бала, вот и отыгралась с утра пораньше, чтобы Маринке день испортить. Все знают, по кому она сохнет с первого класса.
– По кому? – я сегодня проспала, торопилась в школу, поэтому не сразу была готова усвоить информацию. Поставив школьный рюкзак на стол, принялась доставать учебники.
– Да по Андрияненко же, бабнице! Губенко сообщила, что в пятницу Ленка была у Акулы дома на вечеринке, и они целовались, а эта разревелась. Ну не дура? Можно подумать, такая, как идиотка, способна на чувства! Подумаешь, спортзал!
Учебник выскользнул из рук и громко упал на пол. Наклонившись за ним, я никак не могла поднять его внезапно ослабевшей рукой.
– Вот посмотришь, не будет она с Полозовой встречаться. И с Маринкой не будет. Мне Петька говорил, что они с Воропаевым с какими-то ребятами из универа трутся, а у тех девчонки поинтереснее наших будут. И, знаешь что, Ир, я бы ей даже посочувствовала, Маринке, честное слово, если бы она к другим относилась добрее. А так, вот ничуть не жаль. Когда ей Брагин в девятом классе подарил на Восьмое марта коробку конфет, Мариночке они показались червивой фигней за три копейки, и она высыпала их в мусорное ведро. А то, что Борька, в отличие от всех нас в этой школе, самый умный, живет с одной мамой и всю жизнь дает Воропаевой списывать, она почему-то забыла.
**************
Чувствую себя хорошо , а значит вот вам новая глава ))
Всем хорошего дня )