Глава 28.
POV Ирина:
– Ничего себе! Лазутчикова, вот это сюрприз!
– Предательница! Платье надела… Оно не для тебя! Не для тебя, поняла!
Я все еще находилась в оцепенении, когда Маринка метнулась к столикам, схватила с ближайшего недопитый стакан с напитком и плеснула мне в лицо. Подхватив тарелку с пирожным суфле – с чувством размазала его по шее и лифу моего платья.
Я отшатнулась, не веря в то, что она делает. Что весь этот ужас происходит со мной! Сейчас рядом с Воропаевой стояли ее подруги, и Скворцова топталась за их спинами, боясь вмешаться, а Дашки не оказалось в зале. Все происходило слишком быстро.
– Что, Золушка, думала, вырядилась на бал принцессой? Надеялась, что никто не узнает, кто ты и откуда? – Маринка снова смеялась. – Все равно ты как была нищебродкой в драной шапке и сапогах, так ею и осталась, сколько бы твоя мачеха ни старалась выдать тебя за человека! Тебе никогда не стать такой, как я! Как мы! Ты – жалкая, ничтожная деревенщина!
Ее уже было не остановить. Злость сотрясала девушку с макушки до пят, и через секунду она вывернула на меня графин с вишневым пуншем. Я закрыла глаза, чувствуя, как по лицу и платью стекает холодная, липкая жидкость. Кусочки вишен и персиков застряли в волосах, и кто-то из девчонок весело сообщил об этом. Им всем было все равно, что до Иры Лазутчиковой и ее души. Все равно…
Наверное, я бы так и стояла, ошарашенная, изумленная, если бы Маринка вдруг не осела на пол и не разревелась, спрятав лицо в ладонях. Но представление было окончено. Музыка продолжала играть… И ученики, отсмеявшись, удовлетворив любопытство, возвращались к празднику.
Я сорвалась с места и побежала. Наткнулась на чью-то спину, оступилась, почувствовав, как боль до самого бедра пронзила ногу, но все равно не остановилась.
– Ира! Подожди, Ира!
Аня Скворцова догнала меня в коридоре, ведущем из спортзала, и схватила за плечи.
– Не слушай ее, Ира! Не слушай, – попросила, останавливая. – Маринка сама – лживая, завистливая дура! Если бы ты знала, как она изводила меня в младших классах! Все говорила, что она особенная, а я рябая курица! Она просто знает, что ты лучше! Лучше, потому и злиться!
Выбежав из зала, почувствовав на себе теплые руки подруги, я расплакалась. Даже не из-за Маринки или ужаса случившегося, а из-за того, что внезапно вспомнила о мачехе и поняла: мне некуда бежать. Вот такой – грязной, в вишневом пунше и креме – некуда.
– Ну чего ты, Ир? Да плюнь ты на эту дуру, слышишь! Просто выкинь из головы и забудь! Да у нас всякий год, что ни Зимний бал, так обязательно что-нибудь да случается! Эх, и где наша Дашка? – посетовала Скворцова. – Уж она бы задала жару Воропаевой! Вот погоди еще, я Кузнецовой все расскажу! Дашка у нас хитрая, но справедливая. Обязательно что-нибудь придумает!
– Ань, я не могу вот так пойти к мачехе, не могу огорчить ее. Она так старалась для меня, так хотела, чтобы я чувствовала себя сегодня самой счастливой. Столько всего купила, а я… Как я ей такая покажусь?
– А давай в душевую, что в раздевалке? Там сейчас как раз никого нет! Ты быстро вымоешься, а я посторожу! В раздевалке и фен стационарный есть, и сушилка для рук, – нашлась подруга. – Наверняка и мыло для рук отыщется, а может, даже еще что получше. Хочешь, помогу платье застирать?
Школа была новая, элитная, после первой недели учебы я перестала удивляться ее совершенству.
– Не надо, Ань, наряд намочишь. Я сама. Ты просто… не бросай меня, ладно?
Анька кивнула и тоже разревелась. Но быстро взяла себя в руки и утерла нос. Толкнув дверь в раздевалку, включила свет и захлопнула за нами дверь.
Я справлюсь! Я попытаюсь все исправить ради Натальи Александровной! Застираю платье, вымою голову… А волосы высохнут и снова станут мягкими, я знаю! Лишь бы только нога не подвела. Кажется, я ее вдобавок к пятке подвернула…
POV Елизавета:
– Акула, ты не права…
– Заткнись, Саня.
– Все равно. Ты знаешь правила.
– Он тоже знает, почему я так поступила. Я предупреждала, чтобы не играл со мной. Клянусь, Воропаев, если ты хоть посмотришь в ее сторону, я тебя убью!
На улице ждали родители, в просторном холле скучала охрана… Мы стояли с Серегой в дальнем коридоре школы, нас окружало тридцать парней, и после короткой драки и разнявших нас рук, тяжело дыша, со злостью смотрели друг на друга.
– А что такое, Лиз? – удивился, улыбаясь разбитыми губами, Воропаев. Из его носа текла кровь, капая на рубашку, и он, скривившись, вытер лицо рукавом. – Чего завелась? Ты поимела мою сестру, я поимею твою, все по-честному, подруга. Мы же с тобой в споре рук не разбили? Что-то не припомню такого… Так что победителя нет.
– Не было спора, Акула, – виновато отозвался Савельев. – Не обижайся, но я бы запомнил.
– Значит, будем квиты! А так ты, Андрияненко, однозначно влетела. Город большой, и улицы в нем темные. Однажды твоя сводная сестричка может и потеряться.
Я все же успела достать его, прежде чем мне скрутили руки и оттащили от упавшего на колени блондина.
– Это мы еще посмотрим, Воропаев, кто у нас потеряется и где! Лучше не угрожай мне! Я видела, что ты задумал!
– Акула, так это правда, что новенькая из десятого твоя сводная сестра? – на моей руке повис Метельский и коротко присвистнул: – Ничего так девочка. Я ее сразу заметил, красивая, только она тихушница, не то что Маринка. Вряд ли сама пойдет. Да пусть Серега стянет с нее лифчик и успокоится, тебе что, жалко?..
Я ударила Юрку в зубы, чтобы в следующий раз держал меня крепче, а Воропаев рассмеялся:
– Жалко ей, еще как жалко. Она же ее собственноручно от грязи отмыла, потому и сказать стеснялась. Видели бы вы эту тихушницу, как только девчонка приехала в город. Колхоз «Унылый трактор» штурмует столицу! Ржач! Я думал, её Батя выменял ее за булку хлеба у попрошаек на вокзале. Хотел от жалости монетку подать, так в кармане только крупные купюры завалялись. А теперь ее приодели и выдают за нормальную…
– Заткнись, Воропаев! Она и есть нормальная! Нормальная, понял!
Жаль, что кто-то снова повис на моих плечах.
– Что, Акула, залипла на малолетке? Втюрилась, как дура? Ну, давай, скажи нам, что втюрилась. Нет больше той Акулы, которую мы все тут знаем. Давай, напомни, что ты там пела мне про ненависть к сводной сестре? Так ненавидишь или любишь, я что-то не пойму?!
– Врешь!
– А если вру, так в чем проблема? Я просто сейчас возьму и верну тебе долг, и мы забудем. Если она просто еще одна девчонка – забудем и разобьем по рукам.
POV Ирина:
Конечно, платье не отстиралось, но грязь сошла. Вспомнив, сколько мачеха заплатила за него, я понадеялась, что дома смогу привести его в порядок, подключив в помощь пятновыводитель и стиральный порошок. Я знала, что Наталья Александровна пользуется самыми лучшими средствами. Только бы она не заметила. Только бы не узнала о том, что здесь произошло! А там я справлюсь! У меня все получится. Обязательно получится…
Я уговаривала себя, а слезы все капали и капали из глаз. И было так обидно за себя. За глупую растоптанную надежду и так не сказочно окончившийся для Золушки из Дальнего Бура праздничный вечер. Что так и не стал для нее волшебным.
Вода послушно ударила в пол душевой и стала приятно-горячей. Я не собиралась вся окунаться под струи, но мне требовалось вымыть волосы и шею, прополоскать колготки, прежде чем снова надеть на себя. Я обрадовалась, увидев на полке кем-то забытый шампунь… Я вспенила его на волосах трижды, желая избавиться от запаха ненавистного пунша, желая снова увидеть их мягкими и чистыми. Как раз споласкивала лицо, как вдруг дверь раздевалки, а затем душевой громко хлопнула.
– Аня?
Я обернулась и вскрикнула от неожиданности. Нырнула, отшатнувшись, под бьющие сверху струи воды, увидев на пороге вместо одноклассницы высокую фигуру сводной сестры.
Трусики и бюстгальтер на мне были шелковыми, почти прозрачными… Легко промокнув под водой, они тут же прилипли к телу.
– Нет! – выкрикнула, обхватив себя руками, напоровшись на серые, горящие каким-то безумным блеском глаза, что делал их сейчас почти черными. – Уходи! Уходи, слышишь!
– Не могу.
Её взгляд опустился, а щеки покраснели. Где-то совсем рядом расхохотались её друзья, послышались шаги, и я вновь в ужасе вскрикнула, впившись пальцами в стену за своей спиной. В душевой не оказалось замка, в отличие от входной двери, и мне было чего бояться. Я не могла поверить, что Скворцова впустила их в раздевалку. Но в последний момент Лиза обернулась и заблокировала дверь рукояткой рядом стоявшего полотера.
Ручку тут же с другой стороны задергали.
– Что, сдрейфила? – спросила с вызовом, но сама не выглядела ни довольной, ни смелой. И только глаза смотрели цепко, и тяжело ходили желваки на натянутых скулах.
– Уходи!
– Я дала им слово, что увижу тебя.
– Нет! Ты сумасшедшая! Сумасшедшая!
– Иначе они сюда войдут.
Слезы катились градом, тихо смешиваясь с водой, что лилась и лилась – на плечи, спину, волосы… Появление Лизы оказалось последней точкой терпения. Чрезмерным испытанием для моей выдержки. Я просто не могла здесь больше находиться. Крик сорвался с губ сам собой:
– Вы все сумасшедшие, слышишь! Чокнутые! Пошла вон! Не хочу вас никого видеть! Не хочу!
На что я надеялась – не знаю. Но, конечно, Лиза никуда не исчезла. Она тоже закричала, вдруг оказавшись близко. Вырвав меня из-под горячих струй воды и прижав сильными руками к стене:
– Зачем ты сюда приехала? Скажи, зачем?! Кто тебя звал?! Этот город не для тебя! Школа не для тебя! Я не для тебя! Тебе здесь не место! Чем он думал, твой отец? Твою мать, чем?! Почему ты такая? Откуда ты такая…
В дверь заколотили, и чей-то голос весело и требовательно произнес:
– Эй, Акула, ты что там со своей сестричкой делаешь? Открой дверь!
– Акула, не шути! А как же спор?!
– Да пошли вы! К чертовой матери пошли вы!
Я уже не верила, что этот ужас когда-нибудь закончится. Меня била такая сильная дрожь, что если бы не пальцы сводной сестры, впившиеся в голые плечи, я бы осела на пол.
Но он закончился. Этот кошмар все-таки закончился, когда Лиза сняла с себя кофту и набросила на мою спину. Достала из кармана телефон, сказала коротко, привалив меня к себе на грудь.
– Мать, забери Иру, сейчас же.
А после я, кажется, потеряла сознание.
У нас у всех получилось, и бабушка ни о чем не узнала. И мачехе и отцу молчание далось непросто, а мне слова оказались ни к чему. Я скучала по ней и просто радовалась близости родного человека, пусть и безмолвствовала большей частью или спала. Лежала, смотрела в окно, любовалась ее посветлевшим лицом, пока она все говорила… говорила… О том, как хорошо себя чувствует, и о том, какой красивый у Наташи с Игорем дом. Какая интересная, ответственная для города работа. А еще, что ей, видимо, так и не доведется увидеть дочь невестки, потому как девчонки все время нет дома. «Ох, молодежь!» Не знаю, отправила мачеха куда-нибудь Лизу или она сама ушла, но последнюю неделю моего пребывания в загородном коттедже Фроловых она дома не ночевала.
После бала я два дня пролежала в горячке. С визитом Арсения Дмитриевича, семейного врача, стало ясно, что к травме ноги добавились ангина и бронхит, и меня вновь ждал постельный режим и прием лекарств. Да, я снова болела, подолгу молчала, но в этот раз знала, чего ожидать от города, не принявшего меня, и с нетерпением ждала отъезда домой.
Отец редко приходил один, чаще с бабушкой или женой, но когда появлялся – нерешительно топтался у постели. Опускал ладонь на лоб, поправлял одеяло… Или просто садился на кровать и, неловко покашливая, спрашивал, что я читаю, когда заставал дочь сидящей в кресле у окна. Но чаще все же оставался у жены за спиной, пока она в первые дни, наплевав на работу, хлопотала надо мной. Аккуратно спровадив бабушку смотреть ее любимый сериал на большом плазменном телевизоре, спрашивала о настроении, гладила волосы… И обещала, снова и снова обещала, что все у меня непременно будет хорошо.
– Ирочка, ты мне веришь?
Я не верила, но кивала. И неизменно отвечала одно:
– Пожалуйста, Наталья Александровна, я хочу домой.
Я так и не узнала, чем закончилась та школьная история, но хорошо помню поставленный голос мачехи, пусть из своей комнаты и не могла разобрать слов, в следующие дни телефонных звонков источающий металл. Даже не знаю, откуда в этой жесткой и волевой женщине появлялась мягкость, когда она обращалась ко мне. Чем я, обычная девчонка, забытый ребенок из прошлой жизни ее мужа, это заслужила?
Не знаю. Мачеха и падчерица. Ведь так не бывает?
Но даже в последнее утро, что я гостила в ее доме, она терпеливо доказывала обратное:
– Ирочка, может, все же останешься? Ну их, эти билеты! Подумай, детка. Будет еще поезд, обязательно будет, и не один. Мы найдем тебе хорошую школу, новых друзей, наймем преподавателей. Я знаю, ты очень способная…
– Не надо, спасибо.
– А Нина Ивановна против не будет, я с ней уже поговорила. Что же до нас с Игорем, так мы тебе только рады! Деточка, если это из-за Лизки, то обещаю, что она больше никогда…
– Пожалуйста! Пожалуйста, Наталья Александровна, отпустите меня!
Я смяла в руках свой старый кардиган, не глядя на мачеху.
– Нет, – ответила слишком поспешно больным горлом. Тут же, вздохнув, принялась дальше собирать сумку. – Не из-за Лизы. Я сама так хочу.
Она помолчала, давая мне время успокоиться. Или раздумывала о своем.
– Где я упустила? Сначала Лизка, потом ты. Недоглядела, недостаточно уделила внимания. Ты прости, Ира, я не нарочно. Просто жизнь такая сложная штука, а мне так непросто все досталось…
Это было слишком, слезы душили, и я, все бросив, порывисто обняла ее:
– Наталья Александровна! Вы самая хорошая на свете! Я очень, очень вас люблю! Отпустите…
Это был день испытаний, и даже отец поднялся ко мне. Для прощания время еще не настало – я так и не поняла, зачем он пришел. Долго смотрел на мои сборы – в спальне сводной сестры после меня оставалось много рисунков и стихов, и я старалась убрать их, чтобы оставить комнату после себя такой, в какую однажды вошла. А затем вдруг окликнул:
– Ира…
Наверно, если бы я знала, что останусь, я бы никогда не осмелела настолько, чтобы задать ему этот вопрос. Но я возвращалась домой и верила, что очень долго не увижу его.
– Почему ты меня не любишь? Папа, в чем моя вина?
– Нет, дочка, это не так!
Первый раз его голос прозвучал решительно, и на короткий миг мне захотелось ему поверить.
– Я знаю. Я чувствую.
– Нет, Ира, нет!
Но обнять меня так и не решился. Только сказал непонятное и скупое, коснувшись ладонью затылка:
– Ты когда-нибудь поймешь. Но не прощай меня, дочка, я не заслужил.
И снова ушел, оставив меня одну. А я не хотела говорить с ним, первый раз в жизни не хотела. Я стояла у окна и смотрела на темную высокую фигуру меж заснеженных елей, всей душой желая забыть ту, которая причинила мне столько боли.
Она ворвалась в дом, словно ветер. Быстрая и невидимая, такая же порывистая и по-зимнему колючая, как новогодняя пурга за окном, и стихла за моей дверью. Горячие ладони легли на дерево, а мне вдруг показалось, что они опустились на плечи.
Никто не сказал, но я знала, что в ту ночь именно она принесла меня в дом. За неделю, что прошла с нашей последней встречи, я столько раз мысленно разговаривала с ней. Ругала, обижалась, не прощала… и вот теперь она снова находилась рядом. Моя сводная сестра. Я могла не видеть её, но чувствовала близость каждой клеточкой кожи, что так и звенела от боли.
Она. Лиза. Моя первая, разбитая вдребезги любовь.
Когда она вошла в спальню, я стояла в стареньком платье, в котором приехала сюда, и в бабушкином кардигане. Я возвращалась в свой город и в свой настоящий дом, в привычную прошлую жизнь такой же провинциальной девчонкой, неяркой и неприметной, какой однажды уехала. Мне больше ни для кого не хотелось быть красивой. Отныне я хотела быть собой.
Я не повернулась к ней, пусть сердце и застучало отчаянно, лишь бросила одними губами:
– Уходи, – до поезда оставалось не так много времени… Я очень надеялась все забыть.
– Нет. Ира…
Всего два слова, а как будто в пропасть сорвалась. Ударилась больно, и от этой боли не осталось сил молчать. Обида, что тлела внутри, вспыхнула, обожгла легкие, заставив повернуться к Лизе и выкрикнуть в лицо, пусть больное горло и съело звуки, от силы крика почти лишив голоса.
– Я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь! – и отшатнуться от ужаса, от силы прозвучавшего в комнате признания. От того, что от слова не отказалась. – Как ты могла рассказать?! Они смеялись! Ты смеялась! Мне было так больно! Ненавижу!
В куртке нараспашку, с мокрыми от снега прядями волос и блестящим взглядом она выглядела какой-то безнадежно-потерянной и вместе с тем дикой, точно ей нечего было терять. Она шла ко мне, а я отступала, повторяла вновь и вновь, а в ответ слышала…
– Ты меня любишь.
– Нет.
– Любишь!
– Ненавижу!
– Любишь! – она подошла и поцеловала меня. Прижала губы к моему рту жадно, с отчаянием. Обняла совсем не ласково, так крепко, словно действительно хотела удержать над пропастью. С трудом оторвав губы, во время моего хриплого вздоха покрыла поцелуями щеки, нос, подбородок. Потребовала упрямо: – Любишь! Скажи! Скажи!
Она бы удержала меня, обязательно удержала. В руках сводной сестры хватало силы удержать нас двоих над любой пропастью. Если бы не было поздно и если бы я уже не упала.
Но какой бы тощей ни казалась Скелетина, у нее хватило сил, чтобы вырваться и отступить. Прошипеть с отчаянием в красивое лицо, потому что на крик дыхания не осталось.
– Люблю. Да, люблю! И ненавижу! Никогда, слышишь, никогда не смей меня касаться! Никогда! Я не вернусь к тебе, не вернусь!
Она стояла на перроне и смотрела, как, дернувшись, покатился вагон. Как медленно поезд отходит от станции, все дальше и дальше разделяя нас. Увозя меня от той, кого я вопреки всему любила всем своим юным сердцем.
– Ира… Ира!
Именно серые глаза Лизы я видела последними, когда думала, что навсегда покидаю город.
* * *
Стих от Иры. Лирическое отступление. Тетрадный лист на подоконнике.
Тебе
Ты меня никогда не найдешь,
Обо мне никогда не узнаешь.
Ну а если вдруг повстречаешь —
Отвернусь… и ты мимо пройдешь.
Ты меня ни о чем не спросишь.
Я тебе ничего не отвечу.
Никогда, даже если захочешь —
Не шагну, улыбаясь, навстречу.
Не откликнусь на крик, не ищи!
Для меня этот город увечен.
Он для сердца – бесчеловечен!
Никогда к себе не зови!..
…Лишь однажды, возможно, вспомню,
Заглядевшись в небесную просинь,
Крепость плеч, и упрямый взгляд.
И глаза твои… словно осень.
*****************
Фф не заброшен !!! Просто не было времени писать. Простите ))
Сейчас пока время есть , накатаю пару глав , чтобы больше не было таких долгих застоев ))
Ну а мнение по поводу главы , по прежнему жду в комментариях )))