MHA: Драбблы

Персонажи: Кейго Таками, Мина Ашидо, Тога Химико, Руми Усагияма и Хитоши Шинсо

🤎 Кейго Таками

Твоя младшая сестра испытующе смотрит на тебя и тянет обратно к поляне. Там, перешучиваясь между собой дети толкаются около спутанного клубка красной бечевки. Снова какая-то наспех придуманная детскими умами игра. Снова ничего интересного.

Поджимаешь губы и молча завидуешь старшему брату, который сбежал часом ранее в соседнюю деревню на празднество. И ты, продолжая сверлить взглядом бесящуюся ребятню, полностью его понимаешь: тебе и самой хочется поскорее избавиться от обязанностей в единственный выходной за месяц, потраченный на сбор риса.

Удивляешься тому, с какой радостью дети играют под ярким и жарким солнцем, когда с тебя, находящейся в тени, пот течет градом, и все что ты можешь это вытирать рукавами кимоно лицо. Мечты о походе на источник, который всегда пустует из-за запутанных дорожек к нему, — то, что заставляет тебя держаться стойко, не ныть и не просить своих младших вернуться как можно скорее домой.

Слыша веселье, приходят и другие, а ты, разморенная из-за жары, все старательнее и старательнее борешься со сном, который пеленой накатывает на твои прекрасные глазки. В конце концов ты проигрываешь, последней мыслью находясь рядом с младшими и еще парочкой взрослых наблюдающих за ними.

Стоит тебе открыть глаза, как тебя сразу пробирает озноб от вечерних сумерек. Поворачиваешь голову к правому боку, там где что-то давит на уже онемевшую руку, и видишь, как твоя младшая сестра сопит, облокотившись на твою тушку. Ты тихонько берёшь ее на руки, мягко приговаривая «тише, тише», как только бровки и губы  девочки начинают изгибаться, и направляешься в сторону дома, туда где тебя напугают всеми возможными словами из-за позднего возвращения.

Доходите вы быстро, и ты даже не устаешь за прошедшее время, ловя себя на мысли, что твоя сила — результат работы на рисовых полях с матерью и ношения больших для среднестатистической девчушки корзин с рыбой от папы. А посему на все бурчания родителей гордо вздергиваешь подбородок, прежде чем забрать ранее приготовленную корзину со сменными одеждами и оповестить всех, что сейчас твоя очередь отдыхать, благополучно умолчав о том, что спала. Все равно младшая все расскажет, когда проснется.

Тебе нравится его местоположение по нескольким причинам. Первое, дорога к ним и правда извилистая, местами неудобная, но идет через рощи персика, от которых за версту благоухает и аромат впитывается в кимоно. Второе, благодаря этим самым деревьям, кроны которых плотно застилают непроторенные дорожки,  в жаркую походу прогуливаться одно удовольствие. Третье, источник находится на вершине на одном из холмов, а значит, что все рощу и часть родной деревни можно будет схватить одним взглядом. Фееричное зрелище. Четвертое, будучи на источнике, ты можешь наблюдать за всеми, а тебя никто и не заметит.

Несмотря на темноту вокруг ты легко ориентируешься среди деревьев и развилок и лавируешь так ловко, что ни одна веточка не зацепляется за платье. Радостно выдыхаешь, стоит краем глаза увидеть приближающуюся цель, а потому и больше силы прибавляется в твоих ногах. Мысленное ощущение прохладной воды уже придает бодрости, поэтому последние что метров преодолеваешь вдвое быстрее.

Вода в источнике прохладная, но чем ближе ты подплываешь к середине, тем теплее она становится. Все из-за воронки, образованной из деревьев, благодаря чему солнечный свет бьет точно в центр пруда, в основном разогревая его. И ты не можешь не нежиться в этом тепле, когда вокруг тебя веет запах персика и прохлада окутывает нагие плечи. От переизбытка наслаждения тихо смеешься и заполняешь пустоту детской песней, с которой начинала ребятня сегодня выдуманную игру, эхо лихо подхватывает твой голос и бьет его об тонкие стволы деревьев. Тебя даже никак на беспокоят птичьи перья то тут, то сям плавающие, хотя стоило бы обратить на них внимание. И Бежать.

— Какой приятный голос, — недалеко от тебя, там где лунный свет не имеет власти, что-то, а точнее кто-то, выбалтывает воду, создавая доходящую до тебя рябь. — Сможешь спеть что-нибудь о Лунах?

Все внутренности непроизвольно сжимаются от вкрадчивого чужого голоса. Ты сжимаешься. Весь мир сжимается до размеров источника. Ты даже не слышишь стрекот цикад — излюбленных путников жарких ночей — поэтому взглатываешь, напрягаясь всем телом. Прищуриваешься, чтобы выискать в темноте хозяина голоса, словно у змея-искусителя, и, привыкая к темноте усиленной кроной деревьев, различаешь яркие золотые глаза и наглую ухмылку. Ты буквально готова потерять сознание, когда плавающее около тебя красное перышко взмывает к небу, перед этим проводя своим кончиком по твоим плечам и левой щеке.

Ты опускаешь плечи, боясь, что незнакомец мог видеть твою наготу, хотя не исключаешь того, что он и сейчас может за этим спокойно наблюдать. Сам мужчина стоит у самого края по грудь в воде, раскинув руки на каменные бортики. Ты прикрываешь свой рот двумя руками, стоит твоим глазам наткнуться на красные крылья за его спиной. Красные перья, немного переходящие от пушка, обрамляют его лицо, а ногти на пальцах длинные, в конце чуть крючковатые и острые, словно у ястреба. Он точно демон.

— Прошу прощения, я не знала, что здесь еще кто-то есть,— кланяешься, не отрывая от него взгляда из-за страха, что он может оказаться за твоей спиной. Стрекот цикад постепенно возвращается. Ты дышишь глубже и смотришь на незнакомца зорче, без больной лихорадки. Оказывается его глаза подчеркнуты черными стрелками, как в уголке глаз, так и на конце. Завораживает. — Я сейчас же уйду.

Нервно взглатываешь, стоит чужим губы растянуться немного шире, а его голосу вырваться гортанным смехом.

— Ты же только пришла, куда так спешишь? М?

Ты хочешь ответить, но путаешься в словах, в мыслях, даже в собственных ногах, которые стараются максимально медленно, почти незаметно отнести тебя подальше от демона. Не успеваешь набрать воздух и закрыть глаза, как все твое тело снаружи и внутри обжигается водой. От мгновенного монотонного гула в ушах не уверена вскрикнула ли ты перед падением в воду.

Но источник не может тебя долго удерживать — сильные руки подхватывают твое тело, поднимают наверх и держат за плечи крепко, пока ты откашливаешься.

— Я думаю парочка песен не повредит твоим планам,— лукаво блестят под лунным светом его глаза, пока ты отчаянно пытаешься перевести дыхание и вернуть спокойствие. — Ты ведь не откажешь своему спасителю?

Плотно смыкаешь ноги стоит тебе вспомнить о собственной обнаженности, как едкое «я вообще-то из-за тебя упала» сразу покидает твой мозг. Напоминаешь себе, что его глаза находятся выше грудной клетки и ты ведаешь себя ни чуть не лучше, чем он, пялясь на голый торс, и моментально выдыхаешь все напряжение, ибо его глаза ничем не отличаются от человеческих. Почему-то это тебя успокаивает больше всего.

— Отпустите меня, пожалуйста, мне будет сложно петь, пока вы так меня держите,— тебе просто хочется избавиться от сильных рук на плечах и прикрыться хотя бы ладонями. Демон выполняет твою просьбу и даже отходит на пару шагов для пущего эффекта.

— Не трать на это время, ты мне уже все показала,— насмешливо красные перья обводят контуры твоей фигуры, от чего ты вскрикиваешь и краснеешь, совсем растерявшись. Не можешь не ответить на подобное нахальство, и поэтому всплескиваешь рукой по воде, орошая демона водными каплями. Но его ухмылку это не стирает. — Люди и впрямь наглеют, когда расслабляются.

Ты ничего не знаешь о демонах. В ваших спокойных краях их отродясь не было, а возможно это все из-за обилия цветов и деревьев, но факт остаётся фактом, тебе просто повезло не знать, что от демонов нужно бежать не только потому что их внешний вид отличается от вашего. Но в образе стоящего перед тобой нет ничего отталкивающего.

Между вами пробегает ветерок, обдувая намокшие волосы и лижет распаренную кожу красноватых щек, и тогда ты начинаешь петь. Изначально песня льётся дрожащим потоком, но с каждой минутой становится все крепче и крепче, ощущая, что демону все нравится.

Его лицо остаётся неподвижным, как застывшая маска, которой неподвластно время и человеческие переживания. Пока ты поешь, его ухмылка ни на дюйм не сползает вниз, но и не поднимается. Очарованный пением уже ничего не может. Он поводит плечами и чуть расправляет крылья, когда последние слова тонут в источнике. Насмешливый блеск мигом возвращается к золотым глазам.

— Повезло же твоим домочадцам иметь такого красивого амадина, — а ты краснеешь от сравнения со столь миловидной певчей птичкой. — Приходи каждое новолуние сюда. Будешь оплачивать свое спасение.

И ты приходишь каждую новую луну на источник, становясь все смелее и раскрепощенней в его обществе, как и он сам. Даже если между вами повисает тишина ты разносишь ее специально выученными для Кейном песнями. В последнюю вашу встречу Таками совсем обнаглев (а ты осмелев) кладет голову на твои колени и что-то мычит про недостаток сна у демонов, прикрывая глаза. Ты прекрасно осведомлена, что это всего лишь очередная его хитрость, ибо он сам говорил, что демонам не нужен сон, но позволяешь ему (и себе) подобную прихоть.

Но на следующее новолуние он не появляется. Ты сидишь на каменном бортике, опустив ноги в теплую воду, и напеваешь выученные к сегодняшней встрече песни, но он не приходит. С первыми рассветными лучами бежишь вниз, к деревне, глотая горячие слезы от мысли, что ты просто выплатила долг за «спасенную жизнь» и почему он исчез из твоей жизни. Это кажется тебе совершенно несправедливым и до судорожного сжатия сердца обидным.

Домочадцы начинают беспокоиться, когда замечают, что твое подавленное состояние продолжается до самых сумерек. На их вопросы отвечаешь недвусмысленно: «я просто влюбилась», и им стоит радоваться, если бы твои глаза от этих слов не наполнились слезами. Мама крепко обнимает, притягивая тебя к себе, и тихо поет колыбельную, без которой младшие не могут уснуть. Видимо, ты тоже.

Природе совершенно безразлично на сердечные муки, и поэтому ты вместе с матерью и старшим братом проводишь жаркие дни на пшеничных полях, собирая колосья до боли в руках и спине. Ты даже Рада, что у вас так много работы, ибо это помогает отвлечься от красных перьях и ночной водной глади из воспоминаний.

Но все приобретенные самообладание и успокоение разбиваются, когда по возвращению домой вечером перед ночью новолуния, на пороге твоего дома тебя встречают насмешливые золотые глаза.

Кейго здесь и без красных перьев.

🤎 Мина Ашидо

Ты что-то бормочешь, нервно промаргиваясь от слез.

— Мина, я же не сойду с ума? — различает розоволосая тихое. Острый взгляд Ашидо перемещается на тебя, и она вмиг меняется — щеки румянятся, плечи расправляются и шаг становится смелее.

— Т/и, посмотри на меня,— ее мозолистые длинные пальцы проводят по уголкам глаз, стоящих на мокром месте. — Я обязательно вернусь к тебе. Да, работа истребителя опасна, ты и сама это знаешь, но поверь мне. Для меня это не первое задание с демоном особого уровня. Я же одна из тех, кто смог стать столпом в свои шестнадцать! Таким мастером меча не каждый сможет стать! Да я даже Мудзана одной левой уделаю, — в попытках успокоить тебя, начинают зазря бахвалиться Мина, от чего ты тихонько начинаешь хихикать. — Просто доверься мне, оставайся с моей семьей и помогай маме на полях, тогда я буду уверена в твоей безопасности. И когда я вернусь, уговорю старейшину женить нас, только дождись.

— Я буду ждать твоего возвращения,— притягиваешь к себе ближе возлюбленную, роняя ее на себя, от чего обе невольно улыбаетесь и расцветаете в кротких поцелуях. Слезы быстро высыхают под розовыми губами Ашидо, а твои руки по инерции ложатся на загрубленную от шрамов спину.

Второй раз ты нервно промаргиваешься, когда перед тобой на коленях и преклонив голову сидит зеленоволосый мальчишка, давящийся собственными слезами и извинениями, что он был слишком слаб для спасения твоей возлюбленной. Слова Мидории толком не доходят до тебя, тебе просто хочется спрятаться где-нибудь или исчезнуть. Все что угодно, лишь бы избавиться от разбивающего сердца известие: «Мина Ашидо отдала свою жизнь в битве со Второй Высшей Луной».

— Она что-нибудь сказала перед смертью? — слабо улыбаешься растрепанному юноше, чьи глаза блестят виной. От такого зрелища не можешь сдержать собственные слезы, поэтому резко приобнимаешь его за плечи не в силах больше держаться. Изуку отвечает на твои объятия, нуждаясь в них точно также, как и ты.

— Мина-сан просила передать свои извинения вам и что ее сердце и жизнь отданы в первую очередь вам, как и ее клинок,— скрывает в хрипе голос мальчишка, пока вжимаете друг друга в собственные тела, ища хоть где-то отголоски ее силы.

Прощаетесь поклонами на закате, желаете здоровья и дальнейшей безопасной жизни, и наконец расходитесь. Вечером под стрекот цикад рассказываешь родным Ашидо о ее смерти, снова плачете, обнимаете друг друга и никому этого не хватает. Не хватает яркой неизменной улыбки.

Но когда рядом с твоим хладным телом находят клинок с розовым лезвием, никто не пытается смаргивать слезы. В голове каждого, кто видит твою кровь на клинке Мины и криво перерезанную шею, гудят признания из твоего предсмертного письма:

« Я прошу прощения у всех представителей семьи Мина за, то что не могу поддерживать вас в столь сложный период, лишь доставляю лишние неудобства даже после смерти, но я не смогла сделать этого и при жизни. Мои тело, дух и сердце полностью принадлежат Ашидо. Я умру с надеждой вновь встретиться с ней, ибо это то, чего я так яро желала.

Извиняюсь перед Мидорией Изуку, но пусть знает, что я не забуду рассказать моей возлюбленной о его безграничных сострадании и любви к подруге, поэтому пусть не корит себя больше.»

Ашидо жила ради спасения всего человечества, а ты жила лишь благодаря ее горящим глазам.

🤎 Тога Химико

— Мне хотелось верить, что из человеческого не только слепота и самоуверенность тебе свойственны.

— Опять твои моральные проповеди, — морщишься ты. Не только от слов одного из Лун, но и из-за раздражения, оставленного после Бережного промывания Тогой твоих ран и совершенно небрежного нанесения исцеляющей мази ею же.

— Тебе нужно быть в разы осторожнее, чем нам, человечишка,— фыркает Первая Высшая Луна — Шигораки Томура — прежде чем облизнуть сухие губы,— теперь Столпы знают, что ты на нашей стороне.

— Не все. Столп Молнии и Столп Взрывов находятся в уединении, дабы укрепить силу духа,— ты зажимаешь тряпкой рану на плече, пока Тога роется в твоей аптечке, напевая незамысловатую песенку. — Я смогу привести их. Возможно, Столпа Взрывов получится переманить на нашу сторону.

— А ты крайне самоуверенна. Но толком не доказала свою верность нам.

— Тебе недостаточно того, что я рискую своей жизнью и буквально стала врагом для всего человечества? — твой тон сразу сбрасывает всю вежливость, с которой ты разговаривала раньше, и приобретает едкость. Ты бы и подскочила на месте для пущего эффекта, если бы Тога на занималась твоим лечением.

— Ты еще не стала демоном, — напоминает главную причину недоверия к тебе Даби — Третья Высшая Луна. — То есть ты еще для нас не союзник.

— Ну-ну, не будь там предвзят по отношению к нашей дорогой Т/И,— наконец-то подаёт голос и успокаивает строптивых демонов Все за Одного. Правда, никто из вас его не видит. Голос отбивается об деревянные стенки затхлого на первый взгляд помещения и эхом проносится мимо вас. — Она, как никак, вернулась к нам не с пустыми руками. Принесла сердце преемника Тошинори Яги. Поистине, это и есть доказательство не верности нам. У вас ведь,— каждого из демонов пробивает дрожь. Кажется, что весь гнев, помешанный в часть доставшейся им крови, взбунтован против их же сознания, — даже приблизиться к нему не получилось.

Презрение. Вокруг него много демонов, из несколько тысяч рядом с ним могут находится лишь шестеро, лишь в одного он свято верит. Не брезгует положить по-отечески руку на плечо, улыбнуться и даже слиться с его телом. Шигораки Томура — единственное драгоценное ему существо, если позволить забыть о его любви к собственному брату. Любви настолько хорошо скрываемой, что кажется, будто ее и нет вовсе. Однако эта любовь разливается гневным потоком в крови всех демонов, заставляя вырывать из человеческих тел хребты, насыщаться их кровью и угощаться их мясом до первых рассветных лучей, видя в этом истинное удовольствие.

Но в тебя сейчас нельзя вцепиться. Ты убила преемника его брата, убрала помеху, подобно демону использовала силу, дабы пролить человеческую кровь, но в свете дня. Одно из жалких отличий тебя от них. Жалких, потому что для людей ты уже демон, а принятие крови демона — лишь формальность.

Луны смотрят друг на друга, взглядами перешептываясь и скрывая мелкую дрожь по телу, когда Все за Одного приказывает вернуться к ранее распределенным обязанностям. Все, кроме Тоги. Ее еще в самом начале приставили следить за тобой, а все потому что она считается слабейшей из Высших Лун — демоном крови — хотя она ничего и не делает, чтобы воспротивиться подобному званию. Живет лишь в свое удовольствие, и в ус не дует, не сходя с ума от иерархии и власти, как остальные.

— Позаботься о нашей дорогой Т/И,— напоследок кидает свой взор на разодранное человеческое бедро демон, забирая с собой замолкнувшего Томуру.

Стоит вам с Химико остаться наедине, как ее руки, на которой местами краснеет засохшая кровь, принимаются раздевать тебя, дабы добраться до абсолютно всех ранений. Местами обмороженная или обгоревшая кожа заставляет Тогу восхищенно сглотнуть, не меняя улыбки, и поднять золотые, сияющие жаждой крови глаза на твое лицо. Спешишь объясниться, что тебе не повезло столкнуться в битве с Столпом льда и пламени — та еще заноза в демонских задницах — и поэтому твое тело в наихудшем своем состоянии. Но Химико больше всего не понимает, почему ты не хочешь приобрести такую мощную регенерацию, как у демонов, скорее даже благословение.

— Ладно, просто давай быстрее закончим это, — кидаешь уставший взгляд на все медицинские штучки и подносишь ко рту верхние, еще снятые Тогой одежды, зная, что стоит мокрой тряпке коснутся ранений, как из твоего горла выльется истошный крик.

Демон продолжает с небывалой заинтересованностью наблюдать за тем, как ты вся сжимаешься, шумно дышишь и сдерживаешь стоны боли, как только раны получают малейшее воздействие. Ты в агонии просто очаровательна. Стоит малейшей мускуле на твоем лице расслабится, как Тога, не отрывая взгляда от тебя, надавливает на один из ожогов. Брыкаешься, пытаешься отвести ее руку от своего тела, захлебываясь в воплях и толком не видя из-за слез, но у нее совершенно другие планы. Ты даже не замечаешь как пояс, доселе держащий кимоно Тоги запахнутым, обтягивает сначала одну руку, а после и другую. Тугой узел не дает и шанса помыслить о свободе.

Глаза настолько заполнены слезами, что ты совсем не различаешь фигуру Химико, наклонившуюся к тебе. Скулишь, когда она проводит длинным языком по груди, где участки с обморожением, ожогами и порезами смешаны. У тебя уже нет сил сопротивляться из-за боли и крепко держащего голые запястья толстого пояса, где точно останутся синяки.

— Ах, Т/И-сан, я и не подозревала, какой красивой ты можешь быть,— сжимая клок волос и оттягивая в сторону, дабы открыть твою шею, проговаривает Тога с широкой улыбкой.

Да, в тебя нельзя вцепиться и высосать всю кровь, но твое тело выдержит другие демонические утехи. Здесь не будет счастливого конца.

🤎 Руми Усагияма

— Раньше там вообще такое творилось... Люди там точно слегка не в себе, — смеется Руми, показывая куда-то в сторону переливающейся зари. Ей больно дышать, циркуляция воздуха в легких не поддается ей с прежней лёгкостью, как и тебе, всхлипывающей и сидящей перед ней на коленях. Осознание, что твой наставник и самая сильная любовь потратила на бой с демоном и теперь умирает, не даётся. Ты не хочешь в это верить, пока Усагияма широко ухмыляется, обнажая белоснежные ровные зубы.

Тебе хочется верить в ее наглую ухмылку. Надеешься, что на заре, под первыми теплыми лучами, легче умирать, что слова Руми о спасении сотни людских жизней ценой одной — то, в чем кроется истина. Для мечника — защищать невинных не только священный долг, добровольно возложенный на плечи из чистейших помыслов, но и подлинное счастье.

— Я горжусь тобой и всеми, кто здесь находится, — и собой, конечно, тоже, иначе как объяснить этот неугасаемый блеск в глазах полный высокомерия над демонами? Третей Высшей Луне просто повезло.

Твои руки сжимаются в кулаки, пронзая гостями внутреннюю часть ладони до кровавых капель, и красные глаза твоей возлюбленной замечают это — смуглые мозолистые, но все такие же нежные пальцы проскальзывают сквозь твои, распрямляя и осторожно проходясь по полумесяцам, оставленным привлекающими внимания ранками.

Усагияма умирает, теша себя надеждой, что твои слезы и ее смерть не напрасны: ты сохранишь этот удушающий огонь, станешь следующим столпом огня и пронзишь клинком каждого встречного демона. Когда придет время, эта жгучая сила разожжет в тебе еще большее пламя, заставляющее ночь отступить и людей встретить солнце так, будто от него не зависят их жизни.

Ты не маленькая девочка, эта мысль лишь сейчас постигает ее разум, на смертном одре, когда она уже не сможет подарить ту любовь, которую ты заслуживаешь. Руми невольно вспоминает твоих выходки, проделанные ради привлечения внимания: глупые ошибки в технике меча, излишние старания на тренировках с ней, тихие разговоры в дали ото всех, которые приносили обеим не бывалое умиротворение, и мягкие попытки оказаться ближе положенного. Ты ее не раздражала и не раздражаешь своими слезами, всхлипываниями и виновато краснеющими щеками. Единственная, кто не вызывает отвращение слабостью, которую обычно несут в себе рыдания.

На губах металлический привкус, на белых одеждах расцветают кровавые цветки, приобретая с каждой секундой все больше и больше лепестков, но в груди становится все легче и легче.

Она вверяет этот мир следующему поколению.

Она вверяет этот мир тебе.

У Руми есть немного времени, и она собирается его потратить на то, чем определенно стоило заняться раньше.

— Прекрати уже хныкать, а то рана раскроется сильнее, — не смотря на сухость во рту, прежним громогласным голосом приказывает она, из последних сил клады руку на твою мокрую щеку. — Если ты погибнешь, то я точно проиграю. Поэтому не смей умирать. Я люблю тебя, слышишь? Поэтому живи, как можно дольше и доберись до Мудзана. Ты должна вырезать ему глотку за всех нас, а пока не смей умирать. 

И не смей плакать, моя маленькая, но такая сильная девочка.

Хитоши Шинсо

Ты поднимаешься с пола и берёшь с кровати подруги одеяло, а затем швыряешь его в Азуми, которая лениво приподнимается на локтях.
– Станет теплее, если укроешься, – говоришь ты, даже не смотря в ее сторону.

Медленно вздыхаешь, садясь за столик с красками для лица. И снова, здрасьте. Твоя подруга перекидывает на тебя своих гостей, ибо не пристально ей тайно помолвленной развлекать других мужчин. Вот она сидит и ждёт, когда ее женишок насобирает достаточно денег, чтобы выкупить свою ненаглядную. И хозяйке ведь не рассказать, иначе плетьми обеих так высечет, что звезды в глазах сверкать начнут.

Поэтому ты молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь, молчишь и дальше будешь молчать. Смотря на счастливое лицо Азуми, каждый раз хочется вырвать ей глаза и раскромсать собственные щеки аккуратными ноготочками, ведь мысль, что тебя отсюда не заберут не покидает голову. Ты навсегда останешься в районе красных фонарей, обнажая белоснежные зубы, только для того, чтобы выжить и не спуститься на самое дно.

Из зеркала на тебя смотрит красавица с бледной кожей и бездонными глазами, которые так любят все посетители. Тебе однозначно повезло с генами. Твоя мать до самой смерти считалась самой красивой среди всех проституток, и ты могла перенять ее пост, если бы не отвратительный шрам на бедре и горбинка на носу, переданная отцом. От воспоминаний о погибших становится еще противнее, а тебе нужно спешить вернуть макияж и прийти к гостю в самом прекрасном расположении духа. Будь он неладен.

Ты снова вздыхаешь, слыша, как хозяйка проходится по комнатам гейш, подгоняя каждую быстрее выйти к гостям, даже если их еще не вызвали. Дурдом. Благо тебе остаётся лишь обвести красным контур губ, поэтому когда дверь со всей яростью распахивается ты с улыбкой, которая никак не касается глаз, встречаешь главную. Та обводит тебя скептическим взглядом, скрупулезно ища видимые изъяны, но как и всегда не находит их.

— Поторопись, — хозяйка не может не буркнуть что-то в ответ на твой холодной взгляд и разворачивается так резко, что вестибулярный аппарат точно на секунду перемыкает.

Ты оглядываешь коридор и снующих туда-сюда расторопных девушек, прежде чем самой направится к гостю. Та часть, которая скрыта от взглядов клиентов, сравнивается тобой с муравейником: здесь толпами бегают девочки, старающиеся вернуть молодые годы с помощью красок или запихивающие ткань в зону бюста, чтобы выглядеть старше. А у тебя лишь одна беда — надеятся, что гость не знает в лицо Азуми и твоя выходка не дойдёт до хозяйки, которая только Рада будет высечь кого-нибудь.

Пока гэты тихим стуком несут тебя к заветной комнате, ты прикидываешь каким разговором можно развлечь мужчину. Хорошо было бы начать с погоды: весь день гулял холодный ветер, пригоняя грозные тучи к району красных фонарей, однако, не смотря на все погодные ухищрения, ночь ясна. Отлично, отправная точка есть и слова заранее сформулированы. За первые минуты пребывания там можно не беспокоиться.

Прежде чем открыть дверь и явиться к гостю, глубоко вздыхаешь, ощущаю терпкость рук. Осознание, что ты забыла намазать руки кремом перед выходом, выходит из тебя рваным вдохом и резким отодвиганием двери в сторону. Была не была, остаётся надеятся, что мужчине не захочется взять ее за руку.

— Прошу прощения за долгое ожидание, господин, — кротко кланяешься гостю, не поднимая на него взгляда. Запрещено смотреть в глаза пришедшим, это правило выгравировано на подкорке мозга женским криком и хлесткими ударами орешника по спине.

Садишься на колени и распрямляешь шелковые ткани так, чтобы скрыть ноги, а потом пальцами с привычной ловкостью расставляешь чайный сервиз, принесенный заранее кем-то из тех, кто ниже гейш по рангу. У тебя просто язык не поворачивается назвать их прислугой, как обычно это делает хозяйка.

— Мое имя Азуми,— приподнимаешь уголки губ, когда незнакомец (о ками-сама!) с фиолетовыми волосами кладет на чайный столик визитную карточку твоей подруги. Пальцы, как и руки в целом, покрытые многочисленными шрамами, норовящие перекрыть друг друга, сначала обводят кромку чашки, а после их хозяин наконец поднимает на тебя аметистовые глаза. Если бы горький опыт ты бы показала свое удивление его красотой, но ограничиваешься ли на пару миллиметров расширенной улыбкой. — Могу я узнать ваше имя, господин?

От незнакомца пахнет полевыми травами и кошками. Нельзя насмехаться над гостями, но ты мысленно ставишь пунктик, что обязана спросить его хотя бы перед уходом, смогла ли хоть одна кошка, попавшаяся ему в пути сюда, избежать его ласки? От этих мыслей становишься смелее и чуточку расслабляешь позу.

Да, гость пахнет свободой.

— Ты не Азуми. Как часто здесь проходят подмены? — невольно бросаешь взгляд на него, услышав сталь в хриплом голосе, за что после себя коришь. Нельзя показывать ему, что он прав. Нельзя. Иначе до хозяйки все дойдёт. Невозмутимым видом с прежней улыбкой, но уже натянутой, тонкой струей, мягко то опуская, то поднимая чайник, льешь чай в его чашку.

Закончив с этим и краем глаза заметила открытое нараспашку окно, показательно ежишься и поднимаешься с пола. Что ж, сейчас разговор о погоде подходит как нельзя лучше.

— Неужели вы все это время просидели с открытым окном? Сегодня такие холодные ветра, что простудиться недолго,— излучая заботу, воркуешь ты, то и делая, что разглядывая его. Будто дожидаясь своего героического часа, на подоконнике лежит дощечка для благовоний. Ты незамедлительно решаешь ею воспользоваться, видя с какой скоростью лицо гостя становится хмурым. — Я могу попросить хозяйку об отоплении этой комнаты. Я у нее на хорошем счету, так что не откажет.

— Где Азуми? — поворачивается корпусом и лицом к тебе незнакомец, и твое внимание больше привлекает неестественный блеск у него за пазухой, чем уставший голос. Роняешь спичку на пол и сразу топчешь ее, опуская испуганный взгляд на искусно исписанный подол кимоно. У него, черт возьми, меч.

— Азуми сейчас не сможет подойти, — поднимаешь настороженные глаза на него, заставляя его утонуть в твоей опаске. Даёшь ему знать, что осведомлена о его оружии. Может тогда он не пойдет жаловаться хозяйке на непутевых гейш. — Видите ли, сегодня она в красных красках.

Ты улыбаешься виноватому блеску в лавандовых глазах, а после вдыхаешь еще не исчезнувший вечерний воздух, но уже смешанный с ароматом сандалового дерева. Тебе нужно еще немного надавить на этого смущенного юношу, чтобы он делал то, что тебе нужно. Хорошо, что от отца тебе досталась не только чертова горбинка на носу, но и прекрасные артистические способности.

Гость непроизвольно дёргается стоит тебе упасть на колени и всхлипнуть, прикрывая ладошкой нижнюю часть лица.
— Я умоляю вас не рассказывать хозяйке об этом,— твои плечи дрожат так, будто рыдания распирают тебя,— и я могу показаться заносчивой, но я также прошу вас остаться здесь еще на немного, иначе хозяйка совсем нас со свету изживет, господин.

— Хитоши,— неловко протягивает к тебе руки в желании поднять тебя на ноги, и меч блестит в такт его действиям. От этого ты по-настоящему вздрагиваешь.

Хитоши = уравновешенный. Но может ли Хитоши быть равным свободе?

— Пожалуйста, не надо слёз. Я останусь ненадолго, чтобы вас всех потом не наказали.

— Вы не представляете как я сейчас вам благодарна, господин! — мгновенно меняешься в лице, с радостно заблестевшими глазами, от чего слезы искрятся от света лампад. Хитоши тонет в твоих слезах и бездонных глазах, теряется в них, совершенно не заметив, насколько быстро они высыхают.

Если бы Шинсо не знал, что перед ним не демон, то подумал, что попал под влияние проклятия. Но нет. Он просто очарован трогательным преображением гейши. Стойкий и выносливый столп разума был покорен женским очарованием.

— Предлагаю вернуться к чаепитию, господин Хитоши, — робко указываешь ладонью на столик. Гость буквально отмирает, еще более смущенный отводит взгляд от тебя на затейливый узор на стене, но не пересаживается, пока ты не поднимаешься на ноги.

Ты не можешь отвести от него взгляд. Он не похож на других гостей, которые требуют развлечений, распускают руки, прекрасно зная, что здесь им дозволено все. В голове крутиться лишь один вопрос: равен ли Хитоши свободе? Может если сильнее надавить...?

Стена помещения, в котором вы чаевничаете, разрывается из-за ударной волны, и вашим глазам предстает ужасающая картина: трое истребителей уворачиваются от длинных лент, уничтожающие все на своем пути. Не проходит и секунды, как Шинсо подхватывает тебя на руки и уносит за пределы зоны видимости демона. В ушах звенит от ветра, да и ничего не видишь кроме лиловых прядей волос, чувствуешь лишь крепкую хватку. Сейчас Хитоши = безопасность.

Шинсо оставляет тебя там, где по его мнению до тебя не добраться, среди других гейш, рядом с границей с другими районом. Девушки разбегаются врассыпную после вашего прихода, испуганно таращась или переглядываясь друг на друга.

— Сиди здесь и не высовывайся,— грубо чеканит твой гость, через миг скрываясь за постройками.

Смотря на его высокие прыжки и меч, крепко держащийся на ремне, до тебя наконец-то доходит: он — истребитель демонов. Тебе даже становится на пару секунд стыдно за свое поведение, но все быстро исчезает, когда вспоминаешь из-за кого тебе пришлось прийти к нему.

— Где Азуми из дома Пагвочу? — разъярённым взглядом прожигаешь каждую, кто попадается под руку и свирепеешь сильнее, заметив среди дрожащих хозяйку вашего чайного домика. — Отвечай!

— Не знаю! — ты не можешь уловить ее взгляд из-за лихорадочно бегающих взгляд женщины, поэтому плюешь на нее, начиная задумываться о том, где она может быть. Перед твоим уходом она собиралась спать, ты и сама отдала ей свое одеяло, чтобы было теплее. Вот черт.

И ты бежишь по горящим улицам, ориентируясь с причудливой лихостью даже среди обломков, то тут, то сям выхватывая знакомые образы. В голове набатом бьет лишь одно желание: «лишь бы Азуми была жива и здорова!». В конце концов у нее только начинает все налаживаться. Она ведь может вернуться к свободе.

— Азуми! — дым радостно наполняет собой твои легкие, поэтому ты не можешь позволить себе хоть что-то кроме прерывистого кашля. Гневные женские тирады и звон клинков отчетливо раздаются чуть ли не над головой, и ты спешишь, разбивая деревянную подошву гэт и марая в пепле и грязи подол кимоно. Тебе уже неважна их сохранность; пусть хозяйка три шкуры с тебя сдерет за это, но если можно спасти Азуми порванным кимоно, то ты с радостью пойдёшь на жертвы.

Ты выкрикиваешь ее имя, спотыкаясь об обломки, наконец решаешь скинуть верхние тяжелые одежды, ибо в них жарко и трудно быстро передвигаться. Уже и ноги путаются между собой. У тебя дыхание перевести не получается, концентрация пепла и дыма в воздухе зашкаливает. Ты и думать забыл о том, что без крема твои руки не гладкие, хоть и остаются мягкими — сейчас они напичканы тут и там занозами, что больно просто держать их в воздухе раскрытыми.

Стоит тебе завернуть за очередное здание, как оно сразу разрушается от изобилия лент, громящих центр района красных фонарей, и ударной волны от столкновений клинка молнии с тканью демона. Тебе резко становится холодно, и ты поднимаешь глаза на небо, желая увидеть исход битвы. Но взгляд цепляется за блондинистые заплетенные в длинную косу волосы.

— Азуми! — вопишь больше от удивления, чем от счастья, ты, увидев в ее руках огромную пушку. И тебя в тот же миг замечают все.

Хизаши, бьющийся с шестой молодой Луной наравне, будучи одним из столпов, не успевает добраться до тебя, прежде чем одна из толстых лент. К счастью, ты успеваешь взять себя в руки и отпрыгнуть назад, тем самым не давая взять себя в заложники, но острый конец ленты разрезает кожу живота и отбрасывает тебя в рядом еле стоящее здание. Тебя, пытающуюся хоть как-то справиться с ранением и вообще привести в порядок дыхание и дрожащие руки, заваливает досками со второго этажа. Видимо удача полностью на твоей стороне, раз одна из балок полностью перекрывает падение других на тебя, упав под углом, давая тебе в уголке минимальное пространство.

Молишься всем известным тебе богам и благодаришь их за спасенную жизнь, перевязываю рану на животе обрывком нижних одежд. Всхлипываешь, начинаешь считать до миллиона, постоянно сбиваешься, чуть ли не впадаешь в истерику от болт и так по кругу. Ты толком ничего не слышишь шум от боя, ты и не видишь ничего, не чувствуешь, кроме того, как кровь медленно стекает по руках, как и слезы по щекам, а в голове непонимание того, что делала Азуми на крыше. Она однозначно одна из истребителей, и этой мысли вся зависть к ней мгновенно улетучивается: лучше жить в спокойном заточении, чем на опасной свободе. Не можешь не вспомнить смущенного Хитоши и его исписанные шрамами руки, которые, ты уверена на все сто, очень нежные и ласковые.

Время в темноте и боли течет иначе, и, может быть, ты засыпаешь не в силах справиться со всем, что на тебя навалилось, однако, когда первые рассветные лучи касаются земли, рука Шинсо выхватывает тебя из злосчастной пучины и охрипший голос совсем тих:

— Давай выбираться отсюда.

Нет, все же Хитоши = спасение.