Летний лагерь
Персонажи: Шото Тодороки, Тамаки Амаджики, Мидория Изуку, Очако Урарака и Аизава Шота.
Шото Тодороки
— Так ты считаешь, что у Тодороки есть возлюбленная? — глаза Мины загораются сильнее звёзд на небе, и ты до безумия рада, что новость, застоявшаяся на весь день в твоей голове, находит отголоски и в лучшей подруге.
— И самое странное, что она не отвечает ему взаимностью, — сообщаешь ты, затягивая резинку на волосах потуже и осматриваясь вокруг себя.
Тебе нравится мысль, что через пару десятков лет по вашим следам уже никто не сможет пройти, ибо деревья так разрастутся, что сквозь ветви с зубчатыми листочками каштанника невозможно будет даже высмотреть горизонт. Если сюда продолжат привозить студентов, то им будет ой как не сладко пробираться сквозь лесную чащобу и отбиваться от земляных монстров. Ты считаешь, что вам еще повезло, ибо во время вашей битвы, твоя группа нашла эту самую дорожку и сумела добраться до лагеря менее затруднительно, чем остальная часть класса, тем самым скопив больше сил.
Полной грудью вдыхаешь свежий вечерний воздух, которым ты не сможешь насладиться в городе, и радуешься приобретаемой привычке. Прогуливаться по лесным тропинкам — ваш с Миной ежевечерний ритуал в лагере. А все из-за слов Яойрозу, вычитавшей, что это помогает быстрее заснуть. Ты невольно спотыкаешься на фамилии одноклассницы, и твое глупое сердце обреченно сжимается от осознания столь простой истины, которую тебе стоило осознать еще днем.
— Это Яойрозу.
— А? — Мина, все это время думающая, как бы намекнуть тебе о явной влюбленности Шото в тебя, готова рвать на себе волосы от твоих выводов. Почему. До. Тебя. Так. Плохо. Доходит.
— Сама посуди,— вы идете в западную часть леса, к утесу, на котором вас оставили старшие в первый день смены. Дорога ведет вас дальше, по словам Пиксибоб, к реке, но вы останавливаетесь, и ты не можешь сдержать активную жестикуляцию и выискиваешь неопровержимые факты влюблённости Тодороки в одноклассницу. — Помнишь Спортивный фестиваль? Тодороки пригласил ее в свою команду, проголосовал за нее в выборе старосты, еще и прямым текстом на экзамене сказал, что восхищается ею!
— Но он...
— У них много общего! — ориентируешься в закоулках собственной памяти с такой проворностью, какой стоит владеть на экзамене, и безжалостно пресекаешь неловкие попытки Ашидо остановить тебя. — Они оба поступили в Юэй по рекомендации, имеют сильные причуды, из богатый и строгих семей, и ты не можешь спорить с тем, что они буквально пример идеальной пары из идеальных людей! Да они судьбой связаны!
Ашидо так и порывается не сдержать обещание, которое она дала Тодороки, узнав о его чувствах к ее лучшей подруге, ибо «я должен самостоятельно сделать первый шаг», но не может. Ее мозг лихорадочно перебирает всевозможные ответы, опровергающие твою теорию, но если не знать об истинных чувствах Тодороки и Яойрозу друг к другу, то со стороны все так и будет казаться. Это и правда выглядит так, как ты думаешь.
— Яойрозу влюблена в Йосецу из «B» класса,— выпаливает Ашидо, в подтверждение пару раз кивая, а тебе приходится останавливать все мозговые процессы и работу организма, просто чтобы понять слова подруги. — Только это секрет.
Вы поворачиваете обратно, к лагерю, где зажигаются фонари, и ты заставляешь Мину, впервые столь нерешительную в сплетнях, рассказать все, что она знает о влюбленности Момо. Бредя и озираясь на высокие деревья, ты напрочь забываешь о своей безответной влюбленности в первого красавца класса, полностью растворившись в любовном интересе Яойрозу, и то насколько их история может получится красивой, если все закончится хорошо. А Ашидо облегченно вздыхает, видя, что тебя более не интересует изначальная тема диалога — теперь ей не придется подбирать слова.
На протяжении всего оставшегося вечера и следующего дня неотрывно наблюдаешь, точнее следишь, за Яойрозу. Крутишь мини-смерчи и старательно высматриваешь рядом с столиком со сладким, где в качестве тренировки уплетают тортики Момо и Сато, того самого парнишку из «В» класса. Ты плохо знала как он выглядит, но Мина заверила, что Йосецу без банданы нигде не появляется.
Во время вечерней прогулки с Миной не можешь сосредоточиться на приобретенной свободе: у тебя ноют мышцы во всем теле, да и голова забита романтической историей Яойрозу и редкими мыслями о Тодороки, которые вмиг отгоняешь. Нечего этому умнику и красавцу сознание боломутить, когда на твоих плечах лежит ответственная миссия по соединению двух сердец. И, видимо, за эти полтора дня ты слишком много переживаешь, раз сейчас под покровом звездного неба и лунного блеска не можешь сомкнуть глаз.
Раз за разом переживаешь щемящее чувство в сердце — тёплое и родное, из-за которого ты время от времени кидаешь взгляды в сторону спящей Момо. А потом к нему примешивается горечь: не только ты безответно влюблена, у твоего возлюбленного та же проблема.
И кто знает сколько промучилась бы с этими мыслями, если бы Яойрозу внезапно не встала и не вышла из комнаты.
Изначально ты спихиваешь все на биологические потребности, но ее слишком долго нет. Решаешь досчитать до ста и пойти за ней. На «семьдесят пять» твое терпение резко взрывается, и ты уже мчишь по коридору корпуса в надежде заметить брюнетку в ночной тьме.
Любой, кто узнает об этой истории скажет, что ты в край чокнутая, но внутрення потребность, вызванная бесконечным беспокойством за отношения Момо за эти пару суток, не может не восполниться. Ежась от холода и мысли, что подобное поведение не свойственно героям, а не рассказать о своих приключениях ты не можешь, ибо точно проболтаешься Мине из-за избытка эмоций.
А еще тебе холодно. Выбегая из спальни, ты как была в одной футболке, так и все еще в ней, благо она длинная и прикрывает три четверти бедер, но босые ноги это все равно не спасает от прохладного ночного воздуха в коридоре и холодного деревянного пола.
В полумраке коридора светятся лишь две лампы. Остановившись подальше от них, чтобы если выйдет кто-то из старших, можно было незаметно проскочить в спальню, ты начинаешь прикидывать местоположение бодрствующей одноклассницы. Выходит не шибко много мест: только туалет и комната отдыха. Яойрозу лишь в футболке и спортивных шортах, поэтому вряд ли она выйдет на улицу, где располагается кухня. В ванную ей незачем идти, ибо на ночь отключают воду.
Туалет ближе комнаты отдыха, поэтому ты скрестив руки и привыкая к темноте, медленно пробираешься к нему. Подходя все ближе и ближе к цели, ты слышишь шум воды и невольно радуешься своей правильной догадке, и что можно возвращаться под тёплое одеяло, где тебя ждёт бессонница. Но из туалета выходит совершенно не Яойрозу. Тодороки с растрепанными волосами не отводит от тебя, стоящей в темноте коридора, взгляда гетерохромных глаз и невольно зевает.
— Почему ты не спишь? — полностью оглянув тебя, Шото старательно не акцентирует взглядом твои полностью нагие ноги. А тебе резко становится жарко в этом прохладном коридоре. В отличие от тебя, Тодороки потрудился одеть шорты.
— Не видел Яоймомо? — из-за смущения выпаливаешь первое, что приходит в голову.
На секунду Шото задумывается, но отвечает тихим «нет».
— На ночь оставляют открытыми лишь туалет и черный вход рядом с комнатой для Аизавы-сенсея,— ты моргаешь, удивленная тем, что Тодороки решает помочь с поисками,— это насколько я знаю. Так что она не могла далеко уйти.
— У нас есть черный вход? — кусочки пазов в твоей голове складываются, и ты невольно растягиваешь губы в улыбке. — О Всемогущий...
— Что такое? — интересуется Шото, становясь к тебе совсем рядом красной стороной, от которой так и веет теплом, поэтому твое тело мигом реагирует на это, беря его под руку. Теперь у тебя есть персональный обогреватель в эту холодную ночь.
— Я знаю, где она. Пошли.
Самая большая сложность заключается в незаметном проходе к черному входу. Вы с Тодороки точно не знаете, кто сегодня из старших бдит, но раз Яойрозу смогла выбраться на улицу, то и у вас получится. Эта мысль — единственное, что отгораживает вас об побега в спальни и разъединения рук.
Проходите мимо приоткрытой двери на цыпочках, настолько заостряя все рецепторы чувств, которые у вас есть, что кажется будто от напряжения у вас капилляры лопнут. Через приоткрытую дверь видна часть учительской комнаты, а в ней черноволосую макушку сенсея, сидящую за компьютером. Всемогущий, помоги! Тебя отдергивают от созерцания опасности, после чего холод ночи обрушивается на тебя всей своей силой. Это достойная причина прижаться к Тодороки сильнее, чем до этого.
— Куда теперь? — выдыхает Шото, не смотря на тебя, и ты оцениваешь это как его нетерпеливое желание найти Момо, отчего недовольно закусываешь губу, хотя на тебе черт возьми лишь одна футболка.
— Минутку.
Ты бы в жизни не подумала, что будешь использовать свою причуду для слежки или нахождения людей, что ж, сегодняшнее приключение можно назвать плодотворным даже перед Аизавой-сенсеем, если он вас спалит.
Когда твоя причуда работает, ты совершенно не чувствуешь холода от ветра, даже не слышишь, как он шелестит листьями, поднимает пыль и сдувает надоедливых мошек с оконных сеток. Тебе становится безразлично присутствие Тодороки рядом. Только ты и та самая всепоглощающая сила, чей хозяйкой являешься.
— Нашла,— резко открываешь глаза, хватаешь Шото за руку, и вы бежите все дальше от вашего корпуса, к тому самому утесу.
Там за кустами, отдаленные от сонного сопения, света фонарных столбов и пристального взгляда старших, держатся за руки Яойрозу и Йосецу, рассказывая о столь долгом и тяжелом для них дне. И ты готова визжать от восторга и счастья, видя их таких уютных и уединенных, но вовремя вспоминаешь о Тодороки, который якобы влюблен в Момо.
Осторожно поворачиваешься к нему и с неподдельным удивлением смотришь на него, ибо он на протяжении всех восхищений наблюдает за тобой и крепко сжимает твою руку. В твоей голове собирается новый пазл.
Ты надолго запомнишь ощущения голой земли под босыми ногами, холодного ветра, лижущего уже окоченевшие бедра, и теплой, почти горячей руки в своей. Как и Тодороки. И для обоих эти воспоминания будут сокровенными и до сердечных кульбитов любимыми.
Тамаки Амаджики
– Тамаки, выбирай: «Однажды в Голливуде» или «Король Ричард»? – спрашивает Мирио, взглянув на друга. Быстро поставив обжигающие кружки на столик перед диваном, Тамаки присаживается рядом с блондином.
— «Однажды в Голливуде»,— выбирает первый на выбор фильм Амаджики, просто потому что об обоих ничего не знает, а спросить у друга-киномана не решается.
В последний день смены в геройском летнем лагере ученикам разрешается отдохнуть телом и душой от многочисленны тренировок, а таких активных студентов, как Неджире и Мирио, выпинывают с тренировочного поля. «Нечего перед родителями синяками светить» — ровным голосом отвечает на обиженные глазки Хадо их классный руководитель, прежде чем его клоны берут обоих учеников под плечи и тащат к корпусу. Тамаки хватает одного строго учительского взгляда, чтобы понять бесполезность его вмешательства, не то чтобы он прям горит желанием.
Поэтому сейчас их троица сидит в комнате отдыха и пьет чай из сенчи, выбирая фильм на вечер для просмотра всем классом.
А ты внезапно появляешься с новостями, что сегодня осадки не ожидаются и надо наслаждаться летним солнцем и здешним чистым воздухом, поэтому предлагаешь чаевничать на улице с остальными. И Тамаки отлично понимает своих друзей, которые без лишних слов повинуются твоим порывам. Если рядом будешь ты, то Амаджики готов посидеть в обществе шумных одноклассников, которые постоянно пытаются социализировать его. Только если ты будешь рядом.
Вы сидите плечом к плечу, мелкими глотками смакуя какую-то темного цвета газировку, оставленную по прихоти Кошечек на последний день, и Тамаки невозможно душно, что кровь приливает к бледным щекам — он делает вид, что увлечённо наблюдает за потрескиванием льда в стакане, и краем глаза смотрит, как ты аристократически держишь стакан своими длинными, музыкальными пальцами — вторая твоя рука покоится на столе, совсем рядом с его. Ему не удается скрыть гулкое сглатывание.
— Ой, тебе не понравилось? — твой голос везде: в песнях, которые играют на гитаре, в школьном радио, в толпе незнакомых лиц и в его голове. И везде он успокаивает и выбивает из колеи своей непосредственностью, но безграничным переживанием.
— Понравилось,— резко и слишком громко для привычного тона Тамаки выпаливает он, полностью концентрируя мир на почти полном граненном стакане. Просто он не привык пить или есть то, что нельзя преобразовать с помощью причуды,— просто не хочется.
— Тогда нужно будет твою бутылку в лед положить,— возле вас щебечут три одноклассницы, которые так и норовят лишний раз глянуть на вас. Тамаки от этого беспокойно, но твое присутствие и тот факт, что ты не обращаешь на них внимание, в разы успокаивают его. — Давай, я ее отнесу в холодильник. Могу и подписать, чтобы путаницы не было.
Тамаки весь замирает, когда слышит чей-то низкий голос, зовущий тебя, а ты откликаешься. Поднимаешься, улыбнувшись Амаджики и кратко кивая, после чего все-таки забираешь его бутылка, оставляя его самого с почти полном стаканом противоречий. Ему ничего не остаётся, как неловко закусить губу.
Стоит тебе начать разговор с зовущим, как Тамаки вылетает из-за стола и спешно идет к корпусу в надежде, что Мирио и Неджире скоро вернутся.
Только когда он второй раз проверяет местонахождение друзей через окошко, Амаджики расслабляется от запоздалого осознания: это была самая настоящая ревность.
***
Сегодняшний день кажется Тамаки особенно долгим и утомительным, даже стрелки часов улиткой скользят по цифрам, что и незаметно вовсе. Надо бы начать собирать вещи, но есть в этом действе что-то печальное, поэтому оно откладывается в дальний ящик при всем желании скорее воссоединиться с его домашним любимцем — буйного кота с зелеными злыми глазами, от которого шарахаются все ветеринары и собаки. Зато он каждое утро провожает Амаджики до остановки и ждёт с ним автобус.
Ты внезапно (опять же таки) плюхаешься рядом с ним на диван и протягиваешь врап с курицей с таким довольным видом, что Тамаки невольно забирает у тебя поджаренную лепешку, из которой вываливается плавленный сыр.
— Мирио сказал, что ты не пьешь газировку,— вы чокаетесь с ним тартильями, прежде чем поудобнее сесть и начать трапезу. Ей Богу, вы проделывали подобное столько раз, что у Амаджики из головы вылетел его первый неудачный раз, когда он не понял твоих намерений и забрал себе и твой врап. Смеху тогда было настолько много, что вероятность получения приступа Тогатой равнялась 90 процентам. — С чем это связано?
— С причудой.
Будет глупостью сказать, что в твоем присутствии он совершенно не нервничает, но, пока вы одни, ему легче даются слова и движения, чем если бы за вами наблюдали любопытные глаза одноклассников.
— Мне совершенно не хочется уезжать,— вы синхронно откусываете врапы, после чего погружаетесь в собственные размышления, в котором ты подбираешь слова для дальнейшего откровения.— Сейчас разъедемся и целое лето не будем видеться. Мне впервые обидно, что я живу на другом конце Японии. — А Тамаки то как обидно. — Но пообещай мне, что не будешь меня шугаться при следующей встрече,— твоя легкая, без намёка на едкость, и потому Амаджики обещано. Тихим ровным голосом. И чувствует, как к щекам приливает больше крови, чем когда либо, оказавшись в твоих объятиях.
— Мне тоже не хочется уезжать.
От тебя.
Дружба с Тогатой и Неджире со временем становится его оплотом спокойствия и безопасности, и потому внезапное появления тебя в нем заводит Тамаки в тупик, заставляет растерянно искать выход из этого положения, а потом радоваться, что он попадает именно в твои сети, ибо ты, по словам Хадо, специально отказываешься рядом в долгие минуты ожидания, дабы позволить ему чуть-чуть выдохнуть до возвращения на его маленькую планету уединения.
Мидория Изуку
Если бы ты была в палате одна, то точно свихнулась бы за 24 часа молчания и бесконечного потока негатива в голове. Но напротив тебя располагается кушетка с самым лучистым и общительным солнышком вашего класса, от которого тебя, к собственному удивлению, не тошнит. Будь на его месте Каминари, ты, вернув сознание под капельницей, со всей силы ударилась бы головой об аппарат измерения пульса, лишь бы снова отключится. Ты не выдерживаешь больше двух его шуток за раз, что уж говорить о продолжительном заключении с ним в одном помещении.
А вот Мидория совершенно другое дело. После пробуждения вы долго говорили о летнем лагере и похищении Бакуго, настолько, что вас головы начинали болеть от упоминания пожара или кого-то из злодеев. Ваши переговоры об этом: разборы полетов, выборы наилучших вариантов для защиты от злодеев в следующей раз и предположения о слабостях их причуд наполняли палату, как сигаретный дым в дешевых клубах, не хватало еще, чтобы они по ребрам бились громкой музыкой, не давая прийти в себя. И потому эта тема откладывается.
— Неужели тебе в детстве не читали сказки? Про ту же Манэки Нэко,— последнюю фразу Мидория произносит с неподдельной любовью, а ты пытаешься понять, что хорошего он находит в кошке, танцующей на задних лапках и пьющей лампадное масло. — Манэки Неко — защитница детей. И из-за этого она носит фартук одного буддийского покровителя детей.
Ты смыкаешь веки на какое-то время, пока Изуку рассказывает о доброй кошке-оборотне. Да, тебе не рассказывали сказки, лишь впихнули в детские ручки книгу о японской мифологии и посчитали это достаточным для твоей заинтересованности. Родители обеспечивают тебя материально, но на этом их забота заканчивается, и у тебя никогда не возникало мысли обидеться на них из-за этого или подумать, что такое воспитание неправильно, но сейчас ты лежишь в одной палате с Мидорией и пытаешься сдержать внутренний крик.
— В «Мой сосед Тоторо» есть кошкобус, то есть одной кошке понравилось, как выглядит автобус, и поэтому она им стала. Ох, это сложно объяснить, нам стоит посмотреть это аниме, чтобы тебе было легче разобраться,— ты не можешь не смотреть на Мидорию широко открытыми, полными удивления глазами, из-за он начинает паниковать, что позволяет себе слишком много. — Прости, если ты не хочешь смотреть, то не будем, ой, или не хочет смотреть со мной...
— Посмотрим, когда выпишемся,— перебиваешь поток слов, немного приподняв уголки губ, чтобы Изуку не размазало от внутренних переживаний.
Тебе еще никогда не приглашали на совместный просмотр. Ты в апостериори одиночка, которая поступив в UA удивлялась столь дружным ребятам и завидовала их общению, не признаваясь в этом себе. Что ж, это являлось главное причиной, почему ты толком не могла с кем-либо из них подружиться. Лишь кидала короткие взгляды на образовывавшиеся компании и искала в себе изъяны. А сейчас Мидория (лишь на первый взгляд) так легко говорит о совместном времяпровождении, что невозможно не удивиться.
Конда палата заполняется пришедшими учениками, ты не можешь не отметить их смущение из-за твоего присутствия. Будто они не могут сейчас облепить заботой Изуку, просто потому что это будет несправедливо по отношению к тебе с такими же травмами. Один Тодороки без внешних признаков угрызения совести печется вокруг своего друга, не обращая на тебя внимания. Хватит и короткого кивка при выходе из палаты, на который ты отвечаешь аналогично, и вы оба удовлетворены этим.
— Так, значит,— ты вскидываешь глаза на напряженное лицо Милори, тем самым вытесняешь своим голосом его лихорадочные мысли,— спасение Бакуго.
— Ты поможешь? У тебя довольно сильная причуда, и я думаю, что...
— Помогу, если при сегодняшнем осмотре мне хотя бы дадут обезболивающее.
И вот ваша палата снова наполняется разговорами о злодеях и всевозможными способами применить ваши сломанные тела и одноклассников.
Все начинается с тусклых проблесков дружбы, спасения Бакуго, принятием в класс, и ты не можешь не быть Мидории благодарной за это. За то, что он открыл двери перед тобой и был готов вести тебя за руку. А Изуку в свою очередь будет все чаще и чаще искать встреч с тобой, чтобы после каждого разговора удостоверяться, что он не найдет человека более понимающего его самого, чем тебя.
Очако Урарака
— А что с подвалом стало?
— Реконструкция началась, нельзя было сохранить его нетронутым, так что пришлось эвакуировать все книги и технику,— улыбнувшись, Очако плывет через весь подвал к пустой стене, на которой хранятся силуэты из сажи книжных шкафов. Зрелище не из приятных, особенно для вас, которые любили проводить здесь все свободное от тренировок время.
Хоть вы больше не влюблены друг в друга, но до сих пор в душе каждой теплится воспоминания вашей первой встречи и последующих сердечных терзаний.
Когда ты зашла в комнату для девочек, Ашидо широко улыбалась и приветствовала так, будто вы уже не первый год дружили. Тогда ты предположила, что Кошечки предупредили о госте — племяннице Пиксибоб, которую Кошечки лично тренировали летом для поступления в UA или Шикецу. Тут уж как повезёт.
Тебе сильно повезло, потому что девочки приняли тебя довольно тепло, хотя их любопытство не знал границ. Тебя расспрашивали о жизни среди героев, а ты старалась говорить об этом меньше и перевести тему в другое русло, и, к твоему облегчению, Урарака поспасобствовала в этом. Твоей благодарности не было предела.
Заведя руки за спину, ты тогда наблюдала за тем, как щеки Очако неимоверно краснели после твоих комплиментов насчет ее причуды, хоть она через минуту пряталась за кустами в попытках бесшумно стошнить. В тот же вечер ты принесла ей свои браслеты от рвоты, которые считались самыми верными твоими компаньонами во время долгих поездок. От такой заботы Урарака раскраснелась сильнее, чем под июньским солнцем во время тренировки, и, видимо, прислонилась к холодной стене кампуса, с надеждой, что внутренний жар пройдёт. Тогда ты это все спихнула на неловкость, но каково же было удивление Ашидо, когда Очако ничего не ответила на подкол насчет Мидории.
— Ты ведь виделась с Мидорией? — Мина, собирающаяся провести тщательный допрос, встретившись в твоим взглядом, будто та сморозила глупость, Мина стушевалась, но дальнейших попыток разобраться не оставила.
Вам было хорошо, когда находились вместе на импровизационной кухне под открытым небом. Разговоры о любви, заветных желаниях и новеньких очищающих средствах для кожи скрашивали тот факт, что за их спиной буянил бакусквад во главе Каминари, неудачно подражающему Бакуго, из-за чего получившего пару царапин. Если бы в качестве людей, которые должны сходить за аптечкой, не выбрали бы Урараку, то вы бы и не заметили внешний переполох и спокойненько продолжили резать куриное филе небольшими кусочками, изредка помешивая на сковородке другую партию мяса.
Ты буквально не могла оторвать взгляд от карих глаз Очако, в которых будто разжигались маленькие ароматические свечи притягательными огоньками. Это сравнение не могло не напомнить тебе о доме и оставленных в доме свечах с душераздирающем запахом кофе. Ты подняла руки в жесте сдающегося, и на вопросительный взгляд рядом сидящей с лёгкостью отвечаешь, что обезоружена ее манящим очарованием. В тот же вечер Урарака зарылась в головой одеяло и старалась унять дрожь в коленях, прокручивая в голове то, как ты на нее смотрела, когда говорила эти слова, и как твои розовые от блеска губы расползлись в неуверенной улыбке. Замечала ли ты свое очарование?
Очако никогда и никому не признается, что она правда готовилась к тесту на смелость: заколола волосы красной заколкой, которую она до самого конца не хотела брать, но мама впихнула в сумку «на всякий случай». И о боже! Ты ее заметила.
— Мило получилось,— с любопытством проведя по ее каштановым волосам, отметила ты, прежде чем уйти в пару с Джиро. Выдержка Урараки затрещала по швам. Заинтересованная незамедлительно ее реакцией Ашидо не могла сдержать себя, а каждый ее вопрос напоминал Очако, что ты обратила внимание, на первый взгляд, на незначительную деталь. Боже.
Урарака решила, что она найдет тебя, чего бы ей это не стоило, в объятиях всепоглощающих синего пламени и едкого дыма. Но ты сама нашла ее, когда та пыталась отбиться от злодейки из Лиги. Сколько же злости ты испытала в тот момент? С этим может сравниться лишь известие, что Рэдголл возможно убили. Кровь на пункте вашей встречи ничего хорошего не предвещала. Охваченная гневом и адреналином ты ветром сметала все на своем пути.
Но твоего стресса хватило лишь на ее спасение и пару-тройку мощных ударов ветром по направлению к злодеям, а после последней волны адреналина ты толком почесать подбородок не могла, хотя все тело зудело от дыма и яда. Тебе оставалось лишь молча всхлипывать под сосредоточенным взглядом и недовольным мычанием Тигра, которому тебя передали. Твоим последним воспоминанием той ночи был запах перекиси водорода.
Охваченные ажиотажем после нападения злодеев на лагерь и похищения Бакуго, вы обе старательно держались за руки, не выпуская из виду каждую меняющуюся эмоцию на лице друг друга. Возможно те чрезмерные забота и беспокойства все испортили, а может и нет. Сейчас тебя это мало волнует, но раньше ты места себе не находила. Проводя в больнице вместе все время твои больничные рубашки впитали каждую слезу, а ее уши были безжалостно растерзаны твоими словами о собственной никчемности. Обе сломленные своей слабостью перед врагом, вы старательно искали спасение друг в друге, что первое время вам помогало. А потом началась учеба.
На почве стресса, усиленных тренировок и траты свободного времени на все, что могло бы вам помочь стать достойными героями вы все реже и реже смеялись в голосовых и созванивались перед сном. В какой-то момент до тебя дошло, что ты даже толком не знала о ее любимом цвете. Черт.
Битва Старателя с Ному поставила крест не только вашим отношениям, но общению в целом. Смотря на то, как герои один за другим зарабатывают шрамы и уходят в отставку, вы не ставили в приоритет ваше взаимодействие. Вы и себя самих в приоритет не ставили.
И сейчас ты вынимаешь телефон из кармана красной толстовки, прежде чем сообщить Урараке, что Мидория уже подъезжает с полным автобусом детишек к лагерю.
Да, сейчас к Очако ты испытываешь лишь благодарность за краткий проблеск в твоей жизни, и пятнадцатилетняя ты обязательно обязательно въехала бы тебе по первое число за то, что ты не удержала Урараку рядом.
Аизава Шота
— Я была на приеме у психиатра, — шепотом отвечаешь ты. В этом доме как будто принято говорить тихо. Все звуки утопают в мягкости одеял. — Он сказал, что герой не обязан не боятся смерти.
— Это и я тебе говорил,— ветерок, вызванный твоей причудой, приглаживает растрепанные смоляные волосы возлюбленного, компенсирую твое непослушание.
— А я говорила, что ты не виноват в похищении Бакуго.
На твоих бледных ногах краснеют запекшиеся царапины и раны, которые за неделю реабилитации после происшествия в лагере многократно уменьшились. Аизава не мог отвести от них взгляд, а ты не могла — от его сосредоточенного лица. Твои губы непроизвольно начинают шептать:
— Ты сделал все что мог и до самого конца не сдавался.
Кажется черные глаза возлюбленного даже не блестят на свету ламп — ты чувствуешь как от его отрешенности из-за упоминания Бакуго твоя спина покрывается Гусиной кожей. Его безжизненность заставляет тебя воспроизвести моменты из того злосчастного вечера: в пробитой голове горном трубило сообщение о цели злодеев, раз за разом взлетали твои обоженные руки, воздух сотрясался от твоей силы и мольбы, но стоило Даби схватить тебя за шею, как в ушах треск пламени и древесины загремел без позволения прийти в здравый рассудок. Ты тогда старалась не показать страх, в конце концов под твоей защитой было несколько учеников, но ничего не получалось. Дети не верили в тебя, видя безвольно свисающие вдоль тела руки и слезы, стекающие по измазанным гарью щекам.
Передвигаешься на ту часть дивана, на которой сидит Аизава, в попытке ухватиться за его образ и выйти из негативных воспоминаний. Тебе кажется, что в его здоровом виде нет ничего настоящего, его самого-то нет. И так продолжается вплоть до того момента, как ваша кошка прыгает на его колени, громко мурлыкнув. Вы в объятиях друг друга не чувствуете прикосновений. Ты чувствуешь внутри живота тугой узел, от которого по всему телу разливается свинцовая тяжесть. От этого ты лишь сильнее начинаешь нервничать.
Он не чувствует ничего.
— Я, наверное, подам в отставку,— ты всегда находишь новые слова, чтобы вытащить его из той всепоглощающей черной дыры, находящаяся где-то в районе груди. Ты знаешь о его дыре, потому что внутри тебя такая, но в отличие от него, у тебя есть беспроигрышный вариант избавиться от нее, хотя бы чтобы суметь помочь Шоте. — Шутка. Будешь кофе?
Тебе не нравится, когда он живет по инерции, по старой привычке идет в академию и общается с людьми, но ничего не чувствует. Все это — напускное безразличие. Что он — ребенок, лишившийся родителей, дома и попавший в новое место полностью сломленный. Поэтому ты сотрясаешь его мир время от времени всеми возможными способами, получаешь гневный взгляд и сглаживаешь углы.
— Не шути так,— вот он, весь из себя идеальный, но уставший, будто он только что закончил сложнейшую геометрическую задачку или с самого рассвета сражался с злодеями. Ты с облегчением смотришь, как его рука проходится по рыжей шерстке кошки на его коленях и уходишь на кухню.
Ты стыдливо оглядываешь коридор и прислушиваешься к звукам в доме — Аизава не пошел за тобой — спешишь вытащить из сумочки с медикаментами бутылек с прописанными психиатром таблетками. С начала вытаскиваешь две пилюли, немного поразмыслив, прибавляешь еще одну и молниеносно прячешь бутылек в аптечку.
К разливанию кофе по чашечкам транквилизаторы работают на полную мощь: тугой узел внутри живота развязывается, тело обретает прежнюю легкость, в глазах блестят живые искры и воспоминания о лагере не вызывают беспокойства. Ты становишься такой же, как и до этого лета: собранной, легкой и с очаровательными ямочками на щеках. Заглядывая в зеркало в коридоре, сильнее улыбаешься своему отражению и тому, как кожа сияет под теплым светом ламп.
— Завтра проведаю Урараку и Джиро,— Аизава так крепко заседает в мыслях и так засматривается на уже свернувшуюся калачиком кошку, что едва не пропускает твой приход. — Не представляю, как тяжело им будет, когда они узнают о Бакуго.
— Мы спасем его,— Аизаву отдергивает твой голос полный беспокойства. Он тяжело вздыхает и тянет руку к чашке с кофе. В последнее время ему нужно как можно больше кофеина, как можно больше бодрости. Ты даёшь себе обещание, что займешься его режимом как только представиться возможность.
— Конечно спасете,— присаживаешься рядом с ним, мягко запускаешь пальцы в черные волосы возлюбленного, а он, прикрыв глаза, качает головой. В недоумении твоя рука останавливается, и это не нравится мужчине.
— Операция будет проходить завтра,— эта новость могла бы выбить из колеи, если бы не выпитые заранее транквилизаторы, точнее могло бы выбить то, что Аизава держал это в секрете от тебя. — Я хочу попросить тебя остаться в больнице с детьми, чтобы,— он сглатывает комок в горле не в силах закончить. Твоя рука перемещается на заднюю часть его шеи и тянет его к твоей груди, поближе к ровно бьющемуся сердцу.
— Я присмотрю за ними.
Эти дети слишком дороги ему, дороже, чем все прежние ученики. И ты не можешь не радоваться этому, ибо малейшая заинтересованность в жизни после смерти Ширакумо даётся вам обоим с трудом. Но вы — опора друг для друга, временами разваливающаяся, но все также поддерживающая внутренние силы друг друга. Для друга друга, но не для себя. К этому приручила вас профессия героя.
