ЧАСТЬ-8
На следующий день пошёл дождь.
Не ливень — а тонкий, почти невидимый, похожий на дыхание. Он покрывал город серой вуалью, заставлял асфальт блестеть, а листья — качаться, будто вздыхая. Люди спешили под зонтами, прятались в кафе, перебегали улицы, смеясь.
Феликс не спешил.
Он стоял под навесом на площади, держа в руках бумажный стакан с горячим кофе. Смотрел, как вода скатывается по брезентовому шатру, и думал. О нём. О художнике, который умел смотреть так, как будто видел не кожу, а мысли под ней.
Хёнджин не звал его в мастерскую сегодня. И всё равно Феликс шёл туда. Потому что тянуло. Не объяснить. Не логично. Просто... нужно.
Он постучал в дверь, но ответа не последовало. Тогда открыл сам.
Мастерская была полутёмной. Воздух — прохладным, пахнущим краской и мокрым деревом. Хёнджин сидел на полу, спиной к стене, босой, в чёрной футболке и мокрых волосах. Видимо, недавно вышел. Или, наоборот, давно сидел у открытого окна.
Он поднял глаза. Молча.
— Я принёс кофе, — сказал Феликс, поднимая стакан. — Горячий. Как я.
Хёнджин не улыбнулся, но взял. Сделал глоток. Помолчал.
— Я не думал, что ты придёшь.
— Я всегда прихожу. Даже если ты не зовёшь.
— Почему?
Феликс опустился на пол напротив, поджав ноги.
— Потому что ты вызываешь во мне что-то странное. Я не хочу этого бояться.
— Может, тебе стоит.
— Уже пробовал. Не сработало.
Хёнджин посмотрел на него. Долго. Внимательно.
— А если я — не тот, кем ты меня видишь?
— Ты думаешь, я влюблён в образ?
— Я думаю, ты не видишь, насколько во мне много боли.
Феликс наклонился вперёд, опёршись ладонями о пол.
— Я вижу. Просто не пугаюсь.
— Почему?
— Потому что я тоже умею чувствовать слишком сильно. И слишком рано. И иногда не в тех.
Хёнджин закрыл глаза. Сделал вдох.
— Ты не обязан быть здесь, Феликс.
— Я знаю. Но я хочу. И это разница.
Тишина. Глубокая. Как море после шторма.
Хёнджин поставил кофе рядом. Пальцы его дрожали, едва заметно.
— Ты хороший, — сказал он наконец. — А я... я могу обжечь. Я не знаю, как быть «с кем-то». Я не привык. Это пугает меня.
Феликс приблизился. Совсем. Их колени почти соприкоснулись.
— Тогда не будем «с кем-то». Будем просто здесь. Вместе. Пока не станет слишком.
— А если станет?
— Тогда я всё равно останусь. Пусть ты молчишь, злишься, пишешь на стенах свои страхи — я не уйду.
Хёнджин открыл глаза. Они блестели.
— Почему ты так?
— Потому что кто-то должен быть светом. Даже если его никто не просит.
⸻
Позже, в полумраке, они сидели плечом к плечу, прислонившись к стене. За окном шёл дождь. Внутри было тепло. Не от кофе. Не от пледа. От того, что впервые за долгое время двое молчали — не потому что не знали, что сказать, а потому что всё нужное уже было сказано.
Молчание стало домом.
А взгляд — обещанием.