ЧАСТЬ-9
На следующее утро в мастерской пахло лавандой.
Это был Феликс — он снова пришёл, без предупреждения, с маленьким букетом и тёплой улыбкой. Оставил его в пустой банке от мёда на подоконнике, словно ничего особенного. А на самом деле — очень.
Хёнджин заметил это сразу, когда вошёл. Остановился. Долго смотрел на цветы, будто они сказали ему что-то важное.
— Не обязательно было... — начал он.
— Знаю, — перебил Феликс мягко. — Но я захотел.
Он сидел на полу, в белой футболке и светлых джинсах, босиком, с ногами, подогнутыми под себя. Рядом — его вечная корзинка с пирожками, крошки на губах, за ушом застрял лепесток.
Хёнджин вдруг ощутил, как внутри всё сдвигается.
Медленно. Необратимо.
Он сел рядом. Не ближе, чем обычно. Но и не так далеко, как раньше.
Некоторое время они просто смотрели в окно. Ветер раскачивал занавески, солнце пробивалось сквозь листву, и в этом было нечто странно интимное — как будто даже природа перестала спешить.
Феликс повернулся к нему:
— Ты знаешь, когда я впервые понял, что влюбляюсь?
Хёнджин чуть приподнял брови, но промолчал.
— Когда ты молча поставил мольберт между нами, а потом сам же отодвинул его.
— Я... — он сглотнул, — просто не хотел больше прятаться.
— И я это почувствовал. Каждый раз, когда ты не говорил — я всё равно слышал.
Хёнджин отвёл взгляд. Медленно сжал пальцы в кулак.
— Мне страшно. Я умею рисовать, но не умею держать. Людей. Связь. Всё ускользает.
Феликс протянул руку. Тихо. Осторожно. Его пальцы коснулись ладони Хёнджина. Тепло. Нежно. Без силы, но так, что хотелось не отпускать.
— Я не прошу держать. Я просто рядом.
Хёнджин не двинулся. Только смотрел на их руки. Как будто это было волшебство. Или боль. Или и то, и другое.
— Я не знаю, как быть с этим.
— И не надо знать. Мы можем учиться вместе.
Он сжал его пальцы. Тихо. Почти неуверенно. Но не отпустил.
⸻
Позже, когда они снова молчали, плечом к плечу, Феликс положил голову ему на плечо. Просто. Как будто это всегда было возможно.
И Хёнджин не отстранился.
Он только закрыл глаза.
И в этом прикосновении было больше истины, чем в любом признании.
Потому что в этот момент всё стало по-другому.
Даже он сам.