ЧАСТЬ-7
День выдался ленивым. Ветер был тёплым, влажным, с привкусом соли. Лавки на площади уже сворачивали шатры, но из лавки цветов ещё доносился лёгкий аромат базилика и жасмина — Феликс уговаривал прохожих забрать последние букеты «для самых тёплых снов».
Когда наступил вечер, он закрыл двери и направился вверх по холму, туда, где среди заросших кустов пряталась мастерская. Он знал, что Хёнджин всё ещё там. Он всегда был там — как будто застрял между временем и холстами.
Сегодня в руках у Феликса не было цветов. Только бумажный пакет с тёплым лимонным пирогом, который он испёк сам.
— Ты ешь вообще? — спросил он, когда вошёл. — Или питаешься только красками?
Хёнджин, сидящий на полу среди расставленных работ, поднял голову. Он был босиком, в серой рубашке, из которой торчал край белой майки. Волосы слегка растрёпаны. Взгляд — усталый, но мягкий.
— Иногда забываю.
— Значит, я пришёл вовремя, — сказал Феликс и сел рядом, распаковывая пирог. — Он кисленький. Как правда.
Хёнджин с интересом принял кусок, молча попробовал. Секунда — и уголок его рта дрогнул. Почти улыбка. Почти.
— Вкусно.
— Это ты так говоришь «спасибо»?
— Это я так говорю, что ты снова удивил меня.
Феликс кивнул, лениво откинувшись назад, упершись руками в тёплый деревянный пол.
— Я часто удивляю. Особенно тех, кто боится привязанности.
Хёнджин посмотрел на него долго.
— Думаешь, я боюсь?
— Я думаю, ты привык быть один. Это не одно и то же. Но иногда — похоже.
Тишина опустилась между ними. В ней было что-то странно приятное — не гнетущее, не неловкое. Просто спокойствие. Как будто они оба знали, что эта пауза — тоже часть разговора.
Феликс повернулся к нему.
— Знаешь, мне кажется, ты прячешь в себе тысячи картин, которые никто не видел.
— Потому что никто не задаёт правильных вопросов.
— Тогда давай я задам.
Хёнджин не ответил. Только смотрел на него — будто пробовал понять, насколько глубоко можно пустить этого человека в собственную тишину.
— Какой был твой первый рисунок?
Хёнджин моргнул. Улыбка появилась, едва заметная.
— Дерево. В саду бабушки. Я испачкал половину стенки углём, и она была в восторге.
— Ты был ребёнком?
— Мы все были когда-то. До того, как научились молчать.
Феликс сжал губы.
— Я бы хотел увидеть того Хёнджина. Маленького. Громкого. Настоящего.
— А ты какой был?
— Дикий. Любил бегать босиком и строить гнёзда из веток. Мама говорила, я разговаривал с цветами. Наверное, это и не изменилось.
— Наверное, — согласился Хёнджин, глядя на него всё внимательнее.
И в этом взгляде было что-то, от чего Феликс замер.
Что-то нежное.
Что-то опасное.
Что-то важное.
⸻
Позже, когда в комнате потемнело и окна заполнились синим вечерним светом, Хёнджин подошёл к мольберту и повернул его к Феликсу.
— Это ты.
Феликс поднял глаза. На холсте был он — сидящий на подоконнике, со светом за спиной и пион в руках. Глаза — немного грустные, немного мечтательные. Такой, каким он себя не видел.
— Ты нарисовал меня настоящим.
— Я не умею иначе.
Феликс встал. Подошёл. Их плечи почти соприкоснулись.
— А ты знаешь, что иногда мне кажется, будто ты не из этого мира?
Хёнджин посмотрел на него.
— А ты — будто единственный, кто нашёл дверь в мой.