ЧАСТЬ-2
Вечерело. В мастерскую заползали длинные полосы янтарного света, скользили по полу, по раскрытой палитре, по светлым волосам Феликса, придавая им почти золочёный оттенок. Он сидел на том же подоконнике, вытянув ноги и слегка покачивая одной ногой в воздухе. Плечи его опустились — он расслабился. Больше не чувствовал себя как на экзамене, хоть Хёнджин всё ещё молчал и пристально смотрел на него, будто рисовал не образ, а суть.
— Тебе удобно? — глухо спросил Хёнджин, не отрываясь от холста.
— Вполне. — Феликс улыбнулся. — Только я не уверен, что сижу «мимолётно».
Хёнджин поднял голову. Несколько прядей выбились из-за уха. Он ничего не ответил — просто шагнул ближе, взял за плечи и чуть повернул Феликса, одним точным движением выставляя нужный ракурс. Прикосновение было коротким, но от него по коже Феликса пробежал ток.
— Вот так. Не двигайся.
— Ты командуешь, как будто мы на корабле, — хмыкнул Феликс.
— Иногда и художнику нужен штурман, — тихо бросил Хёнджин, вернувшись к мольберту.
Феликс склонил голову, наблюдая за ним. Хёнджин работал сосредоточенно, будто на весу, — кисть танцевала, мазки ложились уверенно, в тишине слышался только их шелест. Он был красив по-своему: не броско, не нарочито, но в каждой черте — внутренняя чёткость, как будто он собрал себя по линиям и ни одна не дрожала.
— А ты давно рисуешь? — спросил Феликс, чтобы хоть немного нарушить густую тишину.
— С детства.
— Почему ты рисуешь людей, а не пейзажи? Здесь же море, цветы, небо...
— Потому что человек — самый трудный ландшафт.
Феликс замолчал. Это было красиво. И немного больно. Он посмотрел на окно: за ним дрожали листья, ветер гнал запах соли и вечернего жасмина.
— А я вот думал, может, стану путешественником. Или музыкантом, или писателем. — Он усмехнулся. — В итоге продаю цветы и болтаю с клиентами. Иногда чувствую себя живой открыткой. Приятной, но пустой.
Хёнджин посмотрел на него — впервые за всё время по-настоящему долго. Его взгляд был тяжёлым, цепким. Он будто что-то видел в словах Феликса, что тот сам не замечал.
— Ты не пустой, — сказал он. — Просто ещё не распустился.
Феликс опешил. Впервые за день он не нашёл, что ответить. Только посмотрел на художника — не в упор, как раньше, а мягче. Как смотрят в сторону заката, не ослепляя себя.
— Не думал, что ты умеешь говорить так... поэтично, — прошептал он.
Хёнджин пожал плечами.
— Я просто называю вещи своими цветами.
⸻
На следующий день Феликс вернулся. Не потому, что обещал. Не потому, что договорились. Просто... захотелось.
Хёнджин ждал. Он не удивился. Только поставил новый холст.
— Сегодня — по памяти, — сказал он. — Сиди, как хочешь. Я просто... запомнил.
Феликс молча уселся на пол, скрестив ноги. Его глаза блестели от утреннего солнца. Он смотрел в окно, а Хёнджин — на него.
И в этот момент между ними не было ничего, кроме воздуха, света и странной, тонкой, тихой ниточки, которую невозможно было назвать.
Но она уже была.
И с каждым мазком становилась крепче.