ЧАСТЬ-3
Лето продолжалось. Жаркое, пахнущее солью, полевыми цветами и масляной краской. Оно словно растворилось в старой мастерской, в краях незаконченных портретов, в бесконечных чашках липового чая, который Феликс приносил в термосе. Он стал приходить почти каждый день — не потому, что ему платили (не платили), и не потому, что нужно было позировать (порой Хёнджин и вовсе не рисовал). Он приходил, потому что воздух там был другим. Наполненным. Настоящим.
Сегодняшний день начался с грозы. Ливень барабанил по крыше, капли скатывались по оконным стёклам, словно мастерская плавала в аквариуме.
— Я промок, — сказал Феликс, войдя в комнату и ставя на пол корзинку с ромашками. Его светлые волосы прилипли к лбу, рубашка насквозь пропиталась дождём.
Хёнджин стоял у мольберта и смотрел на него так, будто видел новый оттенок света.
— Разденься.
— Прошу прощения? — Феликс приподнял бровь.
— Ты промок. Простудишься. Там, в шкафу, рубашка.
Феликс рассмеялся, но подчинился. Он подошёл к ветхому деревянному шкафу, вытащил тёмно-синюю рубашку — такую большую, что она доходила ему почти до колен, — и сменил мокрую одежду, встав за ширмой. Хёнджин, разумеется, не подглядывал. Он снова начал писать, будто вовсе не отвлекался.
Когда Феликс вышел, зябко кутаясь в чужую ткань, в комнате пахло терпко — грозой, маслом, чем-то тёплым, неуловимым.
— У тебя здесь как в другом мире, — сказал он. — Внешний шум не проникает.
— Это потому, что ты здесь.
Феликс замер.
Хёнджин не отрывался от холста. Он держал кисть так, будто она была продолжением его руки. Слова будто вырвались случайно — или наоборот, слишком обдуманно. Но они остались в комнате. Повисли в воздухе.
— Ты странный, — сказал Феликс после паузы, в которой, кажется, сердце забыло биться.
— Я — художник. Это синоним.
— Нет. Ты не просто странный. Ты как будто... прозрачный. Сквозь тебя видно что-то важное. Но ты сам будто не хочешь, чтобы это заметили.
Хёнджин впервые за долгое время замер. Посмотрел на Феликса. В его взгляде не было ни раздражения, ни гнева — только тень. Лёгкая, едва заметная.
— Не каждому приятно быть увиденным, — тихо произнёс он.
Феликс подошёл ближе.
— А если я не просто смотрю? А если я остаюсь?
Хёнджин смотрел на него, как смотрят на картину, которую не решаешься закончить. Будто слишком боишься, что последний мазок всё испортит.
— Тогда ты рискуешь быть написанным. Полностью.
— Уже поздно, — усмехнулся Феликс. — Мне кажется, ты начал.
И снова между ними повисла тишина. Но в этот раз она была иной. Тёплой. Мягкой. Наполненной чем-то живым. Невыразимым.
Снаружи утих дождь. Солнце робко пробилось сквозь облака, заливая комнату золотистым светом.
Хёнджин посмотрел на свой холст. Потом на Феликса.
— Садись, — тихо сказал он. — Сегодня ты будешь не моделью.
Феликс удивлённо приподнял бровь.
— А кем?
— Моим отражением. Я хочу видеть, как ты меня видишь.
Он поставил перед ним чистый лист бумаги. Протянул карандаш.
— Попробуй.
Феликс взял его, неуверенно.
— Я не художник, Хёнджин.
— Ты человек, который смотрит глубже. Этого достаточно.
Феликс улыбнулся.
И начал рисовать.