XIV
Василиса стояла перед домом Велимира и боялась подходить, но ей больше некуда было податься. Она не знала, как ей жить. Почему у них с Мстиславом ничего не вышло? Почему их любовь стала не огнём, а пожирающим, иссушающим пламенем? Почему? Почему она больше не чувствовала отдачи? Почему она давала и не получала? Ей было хорошо с ним, ей было хорошо от его губ, от его близости, но всё было не так, как четыре года назад. Он слишком изменился. Она, наверное, тоже. Но ей так и не удалось забыть про чёртову любовь. Но может, всё было не так, потому что больше Лиса не любила его? Наверное, так и было.
Когда Велимир открыл дверь, то увидел Василису, обхватывающую себя за руки, дрожащую на ветру, на её ветру, который играл со складками платья и волосами. Глаза её, цвета бури, были красными, влажными от слёз, чуть припухшими. Он знал о том, что последние месяца она была с Мстиславом, знал, что она наврала, когда сказала, что не знает куда тот сбежал. Он знал и подыгрывал ей, уводя дружинников всё дальше.
— Мир, я больше не люблю его.
— Правда?
— Правда.
Ложь. Это было ложью, и Мир это знал. Почему-то, у Мсти и Лисы всё было не как у других. Почему-то они любили друг друга даже сквозь года. Почему-то,они не могли предать сердца друг друга, даже находясь в постели с иными. Но то, как смотрела она на него сейчас, как сжималась, боясь дальнейших действий, заставило Велимира подписать себе смертный приговор. Ему было жалко смотреть на неё такую измученную, разбитую. Она тянется к нему, к Миру, обнимает его за шею, прижимается всем телом, стараясь исчезнуть в нём, утыкается носом в плечо, вдыхает родной запах леса и реки, и сла́бо улыбается, когда Мир ласково проводит рукою по волосам, а после чего-то шепчет северным ветрам, что вились у ног хозяйки.
***
Тогда она увела дружинников в совсем другое направление, Мстислава не нашли, его отца казнили. Новой княгиней стала Вея, которая всегда так к этому стремилась. Муромцевы остались в княжеской дружине, потому что им она доверяла, да и кто осмелится погнать племянников бывшего князя? Глав древнего рода?
Лиса осталась одна. Парень, которого она многие годы считала только своим другом, наконец-то добился внимания. Сколько лет он наблюдал, как она сломя голову мчится к Мстиславу, как страдает по нему, как она умирает изнутри? Всё, чего он хотел для неё — счастья. Ему не нужна была её любовь, он верил, что его хватит на них двоих. Но Лиса полюбила его. Чернигова умерла спустя 6 лет правления, и тогда на престол взошла Василиса. Людям было хорошо в её царствование, не было больше войн, недомолвок, заговоров. Но всё это не конец истории двух бьющихся в агонии сердец. Всё было лишь началом.
***
Дара сидела, и карты свои мешала бездумно. Мешала, смотря в точку одну, и мысли её маслом растекались по подкорке. Она смотрела на расклад, вглядывалась, а в голове сцены летают страшные.
Она сидит, и слёзы роняет, думая, как же жить-то теперь дальше. Но раньше-то жила, да? И снова сможет. Не знала Дара, что стрибожью дочку полюбит как родную, не знала, что так привяжется за 8 лет, не знала, что будет из-за её глупой потери. Глупой потери, потому что Лиса сама хотела умереть, не вытащить её силками из царства мёртвых было, внушила себе та, что подарит новую жизнь, про свою позабыв. Дара старалась ведь, отчаянно старалась спасти и не смогла, потому что пустое всё, не спасти того, кто сам того не хочет. От её любимой дочери осталась лишь маленькая девочка с чёрными глазами и белёсыми волосами. Дверь избы её грохочет, с петель срываясь, а она возводит защиту мощную перед собой, которую не пробить никому, пока сама Дара не позволит. Лишь нужно удержать внимание, лишь нужно быть сосредоточенной.
Пламя её обступает быстро, лижет стену невидимую, а воздух пронзает злой рык. Раненый зверь, потерявший надежду на возвращение рассудка. Потерявший надежду на жизнь. Он бьёт по стене, пытаясь её разломать, но Дара смотрит ему в глаза, смотрит, и видит огненную боль неприкрытую. Жалко ей его, до безумия жалко.
— Почему? — он кричит отчаянно ей в лицо, но оно ничего не выражает, отчего злится зверь ещё сильнее, ударяя снова. Она фактически услышала треск. — Почему, сука?
— Не смогли спасти.
— Не захотели! Смерти её только хотели, мрази, а не спасти! — Дара сжимается от слов, словно ударяли её наотмашь по лицу.
— Я сделала всё, что смогла. — правдой это было, неприкрытой правдой.
— Врёшь, сука, врёшь, падла ебаная! Себя надо было смерти подложить, а её блять спасти любым способом! — Дара знала, он убьёт её, убьёт всех, кого только встретить сможет. Она старается лицо держать, но самой ей больно. Кривятся губы, а по щекам слезы текут непрошеные, жгут кожу белую кислотой своей.
— Хватит, Мстислав, не ты один её потерял! Не только ты один! — она кричит это надрывно, выпуская щупальца магии наружу, но он не дергается, кривится только больше от слов этих, а в глазах злоба сгущается, и она физически ощутима даже. Он снова бьёт, а костяшки его в мясо стёсаны уже давно.
— О дочери своей хоть подумай. — горько сказанные с надрывом слова достигают цели, лицо меняется на мгновения, а в глазах такая тоска, такая боль, Даре самой выть хочется, лишь бы не видеть дитя это, лишь бы не перенимать чужие страдания.
— Где?
— В тереме княжьем. — он уходит, а Дара знает, что Китеж будет сожжён дотла, знает, что не проживёт и часу. Знает, что зверь с дикой болью в груди доберётся до единственной живой частицы своей любимой.
От виде́ния её отвлёк стук в дверь методичный. Она резко голову вскидывает, возвращаясь в здесь, в сейчас, и смотрит в дверной проём, в котором Лиса застыла со счастливой улыбкой. Живот у неё заметно округлился.
— Как дела у тебя? — у Дары голос хриплый, будто взаправду сорвала его, крича от боли, но Лиса не замечает, по-хозяйски наливает себе чай и садится напротив учительницы, выхватывая сушку из общей горки.
— Они сказали, что родить я не смогу. Скорее умру, чем таки рожу. — на губах у неё улыбка беспечная. — Но что они знать могут? На нашей стороне магия, и всё будет хорошо, да?
— Это были лучшие специалисты страны.
— И что? Они просто люди.
— Ты тоже человек.
— Но я владею магией. Ты владеешь магией. Всё пройдёт хорошо.
— Откажись от этой затеи, избавься, пока плод не уничтожил тебя, не искорёжил изнутри. — Дара подаётся вперёд, а глаза у неё блестят безумно. Может, тогда будет шанс? Может тогда она спасётся? Но Лиса смотрит на учительницу странно, озверело холодно, и касается запястья, цепко впиваясь в него пальцами. У Дары кожа могильно холодная. У Лисы холод иной, у Лисы холод северных глушей, в которых ветры завивали, замораживали насмерть.
— Не плод, а ребёнок, Дара. Впредь следи за своими словами. Всё будет хорошо. Я спасусь сама, а не смогу — спасёшь меня ты. — Дара смотрит на неё, и чуть не плачет. Её девка, до мозга костей её.
Василиса кричала от дикой боли, и чувствовала, как смерть тянет цепкие пальцы к ней, забирая мать у появляющейся на свет. Ведьмы хлопотали вокруг, кудахтали, но только раздражали Лису больше. Велимира выгнала она, накричав, потому что видеть его не хочет. Перед смертью ей хочется другого. Увидеть бы Мстислава, хоть в последний раз, хоть пальцем бы коснуться губ сухих, ещё хотя бы раз провалиться в очах угольно-чёрных. Но она кричит дико, и в крике этом смерть слышна, а ведьмы лишь взмахивают руками, понимая, что не спасут. Лиса и сама понимала, но не могла иначе. Хотела она этого ребёнка, хотя сама ещё дитём сущим была. Ей бы о себе заботится, жить бы припеваючи, но если эта девочка станет последней частью Скуратова в её, Лисиной, жизни — она когтями эту возможность выцарапает, не отпустит ни за что. Боль прожигает её в последний раз и Василиса слышит детский плачь. Улыбается обессиленно, и медленно проваливается. Пришла пора платить за свои ошибки.
Дару пускать не хотели. Знали, что применит чары чёрные, запрещённые, но она выгнала всех взглядом за долю секунды, и кинулась к Муромцевой, которая одной ногой уже в могилу ступила. Дара хватает её запястья, нагибается, смотрит в медленно угасающие глаза цвета шторма.
— Смотри мне в глаза, Василиса. Смотри. — глаза у Дары — зелёный яд, который обжигал физически, но Василиса слушает, вслушивается в голос названной матери, стараясь не слышать шёпот смерти за спиной. Смотрит в глаза упрямо, цепляясь слабеющими пальцами в искорки жизни. А Дара заклинание читает чёрное, которое отыскала только утром. Читает, отнимая жизнь у другого человека, который добровольно вызвался на это. У отца Лисы, с которым обсуждала Дара утром всё. Василиса ни за что не узнаёт, почему умер Честимир, потому что тайну эту Дара унесёт с собой в загробный мир, и сама будет платить горькую цену за неё, предаваясь мукам вечным.
Лиса чувствует руки, от которых веет холодом могильным, и в себя возвращается резкими толчками, пока полностью не чувствует дико болящее тело.
— Мам? — она изумлённо смотрит на ведьму, не до конца осознавая, что та сделала ради неё.
— Дитя ты моё. — Дара плачет, прижимает хрупкую фигуру к себе, по волосам гладя. Спасла. Жизнь и душу подложила смерти взамен, но спасла.
***
Лиса сидела на кровати, прижав ноги к груди, и смотрела на спящего Велимира, пока по щекам тихо катились слёзы. За стенкой посапывала трёхлетняя Елена. Её дочь. Е г о дочь. Когда Василиса и Мир узнали о ребёнке, то сразу поняли, чей он. Ведь по датам совпадало только с ним. Тогда Мир сделал ей предложение.
«— Зачем? Зачем ты будешь воспитывать чужого ребёнка, зачем связывать жизнь со мной?
— Потому что я не хочу, чтобы ты оставалась одна».
Несмотря на её недолгое сопротивление, на их свадьбе гулял весь Китеж, а она строила из себя счастливую невесту, что периодически бегала блевать в кусты. Со временем, Мира она полюбила. Не так, как Мстю, но как верного друга, как человека, что любил её дочь, словно она была ему родной. Велимир и правда любил Елену. Своих детей в браке им не удалось добиться. Они пытались долго, прошли лечение, но не выходило. Лиса не могла больше иметь детей, она чуть не умерла в родах дочери, потому надежда быстро ушла. Видимо, такова была плата за ложное счастье. Ночами, Василиса гуляла по лесу, иногда доходила до их поляны, сидела и чего-то ждала. Она не понимала, не могла разобраться в себе, что же блять она чувствует? Любит ли она Скуратова до сих пор? Да. Глупо больше это отрицать. Она любит Велимира? Да. Хоть каплю в том смысле, что любит Мстислава? Нет. Тогда в чём же были проблемы? В том, что Мир любил её, хоть и отдалялся с каждым днём всё сильнее.
Он проснулся и молча сел рядом с плачущей Василисой. Не обнял, как когда-то, а просто ждал, когда она сама решится хоть что-то сказать.
— Мир, ты меня любишь?
— Да.
И правда и нет. Они были вместе телом, но вот душами не выходило. Его любви на двоих не хватило. Да и растворилась она куда-то со временем. Василиса не была той девчонкой, которую он так горячо полюбил в 13. Она был женщиной, которая могла убить мановением кончиков пальцев, в глазах которой горел огонь, она была той, что повелевает северными ветрами, которые уже несколько лет как перестали любить в ответ Мира. Им нужен был другой. Ей нужен был другой.
— Я ненавижу себя за то, что не могу любить тебя. За то, что люблю его. Мир, я до сих пор люблю его, я глупая, да? Так же не должно быть? У всех любовь проходит, что же я за исключение-то такое?
— Я не знаю, Лис, правда.
— Я не заслуживаю тебя. Твоей любви ко мне и к Елене.
— Лена так же моя дочь, как и твоя, как и его, как не хотелось бы мне это признавать. В ней много вашего смешалось, хоть пока этого особо и не видно.
— Мир, я не знаю, что делать.
— Ты всегда находишь решение, Лис. Всегда.