XIII
Когда-то вечными спутниками Василисы были тёплые ласковые нежные южные ветра, и задорные западные, которые то и дело расплетали её наскоро заплетённую косу. Они щекотали прохожих, стаскивали с них шляпы и платки, заставляя последних змеями виться в воздухе, пока та, которой они подчинялись, звонко и заливисто смеялась, пробегая мимо растерянных жителей. Когда солнце окрашивало небо в красные тона, Лиса всегда стремилась в поля, туда, где нет ни единой души. Она любила чувство свободы, любила те ощущения, когда ветра в весёлой игре расплетали белёсые волосы, разметая их по спине, лицу, заставляя путаться на ветру. Когда они дули так сильно, что лёгкое белое платье трепетало, словно флаг корабля в сильный шторм. Именно тогда, раскинув руки и кружась, кружась отчаянно, Лиса чувствовала свободу, освобождая мысли от насущных проблем, а ветра помогали ей, то взвиваясь ввысь, то снова падая на землю. Когда в голове всплывают те времена, то по спине неприятно пробегают мурашки. Она отчаянно пытается заставить себя забыть всё это. Не было больше веселья, не было больше тёплых и задорных ветров, и девушка та умерла в огне. Коса Василисы сейчас всегда туго затянута и перевязана алой шелковой лентой. Никакие ветра более не кружат рядом с ней, опасаясь попасть под власть смертельного шторма. А на месте пылающего сердца зияла пустота, в которой свистел ветер северный.
Сейчас никто не подходил к ней, широко улыбаясь. Никто не просил помощи, а разговоры стали чаще затихать при её появлении. Но Лисе было всё равно. Она смогла выжить, смогла заставить себя существовать. Она ходила, ела, сражалась. Делала всё, чтобы забить время по максимуму. Много читала, училась чему-то новому, вечно куда-то мчалась. Казалось, что даже начавшаяся война, а после смерти князя это противостояние с фанатиками иначе назвать было нельзя, была ей на руку.
Когда Муромцевых видели в рядах княжеских дружинников, то многие воеводы старой закалки качали головой неодобрительно. Они казались им излишне молодыми, неопытными, ничего не смыслящими без своего князя-покровителя. Им казалось, что Горисвет совершил огромную ошибку, взяв их в свою дружину. Однако, тот, кто видел, как они сражаются, не сомневался в подобном решении. Их движения, потоки силы, заклинания — всё выверено, всё идеально. Брат с сестрой дополняли друг друга. Там, где не доставали когти Василисы, доставали когти сотен птиц, что Витомиру подчинялись. Там, где восточный ветер брата не обращался в песочные бури, ветра сёстры обращали их в страшнейший шторм. Их движения на танец больше походили, а звуки стали заставляли их лишь яростнее атаковать.
Лиса с северными ветрами всегда была готова к бойне. Она шла вперёд всех, нарочито медленно бёдрами покачивая, вслушиваясь в звуки леса. Казалось, в те моменты она не самой собой была, нет, стрибожья дочь становилась большим, становилась лесом и ветром в нём. Виделось, будто она чует врага, чует запах людской, улыбается, зубы приоткрывая. Рукой проводит по воздуху, словно оглаживая, пальцами шевелит едва-едва, но ветер уже мчит, уже ревёт, свистит яростно-отчаянно, начиная свою пляску. Ветра Лисы никогда не отправляются в бой одни. Она за ними шаг в шаг, след в след. Она сама ветер с клинком наперевес. Пальцы её в знаки сплетаются быстро, а наговоры, да заклинания с губ слетают едва уловимо. Она не была лучшей в тактике и планах, и, конечно, её нельзя было назвать физически сильнейшей, ведь Вит был сильней её во сто крат, однако она обладала внушительной способностью голоса. Её хотелось слушать, ей хотелось верить. Она лидером была, легко неурядицы решая, вселяя чувство веры и надежды на лучшее. Поэтому не спорили с ней, когда от княжеских дружинников в совет главный входила она. Потому знали, что злить её не стоит, ведь иначе рискуешь поплатиться за это кровью своей.
Сегодня, они снова вышли в лес. Небольшую дружину вёл Скуратов, которого Василиса научилась не замечать за столько лет, а княжеские дружинники их сопровождали. Фанатичные мрази подбирались всё ближе и ближе к границам, заставляя делать вылазки всё чаще, оставляя город беззащитным. Как они узнали местоположение Китежа — не мог ответить даже леший, властвующий в этих местах. Видимо, их предали. Видимо, и не раз.
Она вздрогнула от грохота выстрела, быстро возводя перед собою щит, а после обращаясь в беркута. Ей было до сих пор тяжело привыкнуть к огнестрельному, что так часто использовали фанатики. Она предпочитала холодное оружие. Или же когти. Взмыв вверх, она камнем бросилась вниз, вцепляясь в грудь безумного, поднимая его над деревьями, а после кидая безжалостно на землю. Перекинувшись вновь, она метнула нож в очередного целившегося идиота. Пускай на их стороне была наука, но на стороне китежцев — магия, к которой безумцы не привыкли.
На сердце тяжело. Там, где она носила злосчастное перо, стало обжигающе горячо. Тревожность налипла горячей волной, и тогда Муромцева рванула вперёд, туда, где были другие. Острым лезвием она прорубала себе дорогу. Успеть бы, лишь бы успеть. Девушка появилась на поляне, когда Мстислав не успел увернуться, и пуля попала ему в грудь. Наблюдая, как он падает на колени, она убила стрелявшего, а после кинулась к нему, падая рядом, зажимая рану рукой. Наверняка, пробито лёгкое. Наверняка, было сломано ребро. Она смотрела испуганно, гладя взглядом такие знакомые, но уже такие чужие черты лица.
— Только не умирай. Не вздумай умереть. — он молчал, смотря на неё из-под копны каштановых волос, а где-то вокруг были слышны приглушённые крики. Василиса испуганно огляделась, но к ним никто не спешил, все были заняты, но нужно было что-то делать.
— Пожалуйста, не умирай. Рана-то пустяковая, и не такое выдерживал, да? — она улыбнулась ему той, давно позабытой улыбкой, которую дарила только ему. Руки мелко трясло. Ей было страшно. Ей не хотелось его терять. Сколько бы она ни твердила себе, что ненавидит его, всё было ложью. Она скучала, бешено и дико, до ломоты в костях, до безумных снов, где он был рядом, обнимал, целовал. Лиса не сразу заметила Нева, стоя́щего у щита. Сняв защиту, она осталась сидеть рядом, безумно вцепляясь в руку Мсти, следя за каждым действием сына Кощея, за каждым шипением Скуратова. Прижавшись губами к тыльной стороне его ладони, она смотрела, смотрела, смотрела.
***
Тихо постучав в дверь, Лиса отперла её, и быстро прошмыгнула в комнату. В лазарете ему выделили отдельную палату. Уже завтра он сможет вернуться домой. Всё было хорошо, всё обошлось. Это было основным преимуществом волшбы — лечение происходило быстро, порой даже с того света можно было вернуть. Присев на край кровати, Муромцева внимательно всмотрелась в лицо Мстислава.
— С тобой всё хорошо?
— Да.
Сухие разговоры, бесцветные, дежурные голоса. Неужели они правда превратили тот яростный огонь в угли, которые разжечь не получается?
— Они подошли ещё ближе. Среди нас есть предатели.
— Знаю.
Голос у него был хриплый, глаза тусклее, чем было четыре года назад. Она всматривалась в него, пыталась понять, остался ли тот Мстя в нём, которого когда-то безумно полюбила?
— Ты мог умереть.
— Да.
Голос у неё дрожит. Ей страшно думать, что он мог умереть. Что его бы больше не стало. Часть её, наверняка, умерла бы с ним. Протянув руку, она убрала волосы, что вечно падали ему на глаза, задержавшись кончиками пальцев на его скуле, проводя мягкую линию. Он поймал её запястье, целуя туда, где отчаянно бьётся венка.
— Я не хочу, чтобы ты умер.
— Я знаю.
Она тянется к нему отчаянно, садится ближе, и нельзя сказать, кто больше хотел этого поцелуя. Коснувшись его горячих, сухих губ, Лиса забыла всю боль, что он ей принёс. Ей был важен он, только он. Они целовались так, словно старались забить пролом в их жизни длиною в четыре года. Лиса проводила холодными руками по обжигающе горячей коже, нащупывала новые шрамы, вела губами дорожку от его губ вниз. Им хотелось, отчаянно хотелось стать снова едиными, обрести то, что потеряли по глупости когда-то. Снова и снова соединяясь, они рычали, кусались, целовались, словно ничего не было. Вот только пустота в груди не затянулась, южные и западные ветра не вернулись, а северный всё так же свистел в грудине.
***
Лиса лежит на груди Мстислава, едва прикрыв глаза, смотря в окно, за которым растекается вязкая ночная тьма. Ветки деревьев неспокойно качались на ветру, задевая стекло, издавая неприятный стук. Вот только девушка на него внимания совсем не обращала, она слушала сердце Скуратова, которое билось спокойно, ритмично. Его тепло её обволакивало мягко, фактически нежно. Даже думать о зияющей пустоте, в которой выли северные ветра, совершенно не хотелось. Наоборот, Василиса убедила себя забыть про неё. Хотя бы на день, хотя бы на одну ночь. Его пальцы перебирают её волосы, иногда касаясь спины, отчего кожа её молочно-белая мурашками покрывается, и сама Лиса мурлычет по-кошачье совсем от удовольствия.
— Ты собираешься спать? — голос у него вкрадчивый был, тихий, трогающий. Она косится на него, лишь удобнее на груди устраиваясь, и кончиками пальцев проводит по шрамам, особо не задумываясь о том, что сама их оставила, когда беркутом пыталась выдрать сердце.
— Мне и так хорошо. — она фактически слышит его усмешку, хоть и не видит. У него пальцы в волосы её зарываются, отчего она вздрагивает, чуть в спине прогибаясь.
— Когда ты в последний раз спала хоть нормально, Лисёна? — он видел прекрасно круги у неё под глазами, видел, как истощена она морально и физически, но никак не мог заставить её отдохнуть хотя бы день.
— А разве это важно?
— Для меня — да. — Василиса носик морщит, вздыхает тяжело, вправду пытаясь понять, когда спала нормально, да вот только вспомнить не получается.
— Не выходит вспомнить. — ответ простой, честный, голосом сказанный будничным, будто в этом нет ничего такого.
— Так спи сейчас.
— И испортить такой момент? Ну уж нет. — она удобнее устраивается, немного елозя, и обнимает Скуратова за торс прижимаясь.
— Либо ты спишь, либо я ухожу.
— Куда ты уйдёшь, сегодня мы у тебя дома! — она шутливо шипит, но льнёт сильнее, боясь, что он и вправду исполнит свою угрозу. Они молчат так несколько минут. Мстя волосы её длинные со спины убрал, и сухими мозолистыми пальцами водил по позвонкам, да выводил на коже по родинкам различные странные узоры.
— Мне кошмары снятся. Я боюсь спать. — голос у Лисы хриплый, тихий. Не хотелось ей совсем говорить об этом, настроение портить и себе, и ему, но что в этом такого? Раньше они делились друг с другом всем.
— Расскажешь? — он не настаивает, лишь скатывается, чтобы удобнее было девушку поцеловать в макушку и обнять её покрепче, она же ледяная насквозь.
— Ничего особенного. После смерти Горисвета, — на имени дяди она вздрагивает, а перед глазами снова и снова сцена смерти его проносится, — снится всякое. Что Китеж не спасла, не помогла. Что мучают фанатики у меня на глазах Вита, тебя, Дару, а я сделать ничего не могу совсем. Что меня мучают, удерживают в сознании, но по кусочку отрезают постепенно. Что город наш горит. Слышу крики детские, женские, старческие. И все меня винят.
— Лисёныш, ты же никому не обязана. — она вздыхает тяжело, всё ещё смотря в окно.
— Мне ещё предательство снится. Твоё. И как, скажи, мне спать, если меня словно лихо одолело, а? — девушка искоса смотрит на Скуратова, приподнимается, целует в губы нежно, растворяясь в нём. Отстранившись, она ловит его улыбку, снова на груди укладываясь, пока пальцы его локоны перебирают, крутят.
— Спи, Лисёна, сегодня тебе ничего не присниться. — и она уснула, медленно в сон погружаясь, плавно совсем, и окружало её только тепло и родные объятия.
Лиса в сборный пункт княжеских дружинников влетает фактически, на ходу заправляя майку, да застёгивая пуговицы рубашки. Волосы у неё распущены, по плечам размётаны, взъерошены. Слав смотрит на подругу внимательно, подходит, протягивая кружку горячего чая с бергамотом и обыкновенное чудо. На губах Муромцевой улыбка появляется искренняя, благодарная. Она на скамейку падает, обеими ладонями кружку обхватывая, и делает пару глотков. Скуратов рядом садится, смотрит придирчиво.
— Лиса, а чего с тобой в последнее время? — у неё брови чуть приподнимаются, изгибаясь вопросительно. Отставляя кружку, она ловко открыла свою любимую сладость.
— Да ничего. В кровожадную мразь вроде не обратилась, всё такая же я, какой и была, а что? — она говорит это со ртом полным, снова отпивая чай, смотря на сослуживца, давно успевшего стать хорошим другом.
— У тебя волосы распущены и растрёпаны, хотя обычно в косу заплетены. Глаза сияют фактически. И пришла ты не с той стороны, где твой дом. И ночью тебя дома не было точно, я приходил к вам. –—она губу закусывает, смотрит в сторону, проклиная проницательность старшего из братьев Скуратовых. Девушка мысль долго вертит, чай успевая допить, да чудо доесть. Она волосы расчёсывает, в косу заплетать начинает, и только тогда говорит.
— Я сошлась с твоим братом.
— Чего?
— Я. Мстя. Мы вместе. Просто афишировать не хотим. Бегаем друг к другу ночами, а на публику играем ненависть.
— Тебе это глупым не кажется? Вы же люди взрослые, никто бы не удивился, если б вы вместе снова были.
— Мне кажется, время совсем неподходящее, Слав. Только не говори никому, ладно? Мне кажется, что лучше всего, если знать об этом никто фактически не будет. — она косу свою длинную завязывает алой лентой и смотрит в глаза Воислава внимательно, выжидающе. Тот под её взглядом ломается, поднимая руки, показывая, что проиграл.
— Ладно, хорошо голубки. Милуйтесь в тишине. — Лиса смеётся, обнимает его порывисто, и уходит за своим оружием, а Слав вздыхает тяжело. Опять девка в ловушку попалась.
***
Вместе они были пару месяцев. Лиса тайком приходила к нему, а он порою тихо пролезал к ней. Они смеялись, словно подростки, целовались, занимались сексом и немного говорили. Вот только она не получила того, о чём мечтала четыре года. Не получила исцеления того, что клекочет отчаянно в грудине, ей не стало легче. С каждым разом становилось лишь хуже и хуже. Она не знала, куда загоняет себя, ведь ей отчаянно хочется быть с ним, снова греться в его объятьях, но теперь это было неправильно.
Узнав, что именно Мстислав делал с отцом, Василиса назначила встречу в лесу глубокой ночью. Когда он подошёл к ней, обнял, поцеловал, внутри словно что-то порвалось окончательно, а на глазах начали блестеть слёзы. Это был последний их поцелуй.
— Я собрала твои вещи. Уходи. Там лежат и деньги, на первое время должно хватить
— Что?
— Все узнали про то, что вы с отцом делали.
— Я не брошу его, как жалкий лживый пёс.
— Я не спрашиваю уйдёшь ли ты, Мстислав. Я приказываю. Я выше тебя по званию, и ты обязан меня слушать. Ты возьмёшь вещи и умчишься так далеко, что никто не сможет найти твой след. Начнёшь новую жизнь, в новой стране, наладишь всё, забудешь о Китеже.
— Я...
— Я тебя больше не люблю. Уходи. — слова сами сорвались с губ, и она не знала, правда это была, или ложь. Она выдержала его долгий, испепеляющий взгляд, проследила, как он взял рюкзак и как скрылся в темноте. А она всё стояла, пока по щекам текли слёзы, обнимая себя за плечи. Внутри громко звенели на ветру оборванные цепи.