XV
Сегодня был ярилов праздник, праздник Ивана Купала, который Лиса в десятый раз пропускала. Теперь ей резвиться не позволяло положение. Княгиня не должна бегать по лесу за молодцами, не ищет цвет папоротников. Но у неё были выходные, даже ей нужно отдыхать. Потому Василиса гуляла по лесу, собирая цветы, вместе с Еленой. Она задавала ей тысячи вопросов, а Лиса, посмеиваясь, отвечала. На них были простые белые платья, они были босыми. Пёрышком, что на кожаном шнурке висит у сердца Муромцевой, с ленцой поигрывал северный ветер. Сегодня один из тех дней, когда носит она его открыто, не стесняясь и не страшась ничего.
— Мам, а что это за пёрышко?
— Солнышко, это история граничит со сказкой, которую я тебе расскажу чуть позже, ладно? — с Миром они договорились, что Лене нужно будет рассказать о том, кто её отец, если в ней взыграет его кровь. Чтобы она не пугалась. Девочка не стала больше донимать вопросами, а Василиса продолжила плести маленький венок. В какой-то момент они остановились, и Лиса присела перед дочерью, надевая на голову ей переплетение цветов и листьев, а Елена уставилась ей за спину.
— Мам, там волк. — Лиса резко вскинулась и быстро закрыла Лену собой, внимательно всматриваясь в темноту, за деревья. Они ведь были близко к Китежу, тут волки не бродят. Она поймала взгляд, казалось, давно забытых глаз. И улыбнулась улыбкой, которой всегда улыбалась ему. Лена испуганно выглядывала из-за её спины, смотря на него угольно-чёрными глазами. Его глазами. Они стояли так минуту, буравя взглядом друг друга, а после он ушёл. И Василиса поспешила домой. Елена лишних вопросов не задавала, хоть реакция матери её и озадачила. Придя домой, девушка отвела дочь в её комнату, и поспешила в спальню Мира. Уже года два как он живут раздельно. Василиса знала, что он полюбил другую девушку, но всё ещё не понимала, почему он никак не признаётся. Почему мыкается от неё, словно нашкодивший кот. Хотя и сама особо не хотела разводиться. С Миром у неё была стабильность, а сейчас, в её положении вроде как и не солидно. Но теперь всё равно. Наверное. Пока Василиса ничего не знала. Постучав в дверь и получив разрешение на вход, она ворвалась бурею в комнату. Глаза у неё чуть блестели, на щеках румянец.
— Мир, я видела его.
— Ты уверена?
— Да. Уверена.
— И что дальше?
— Я пойду к нему.
— А что после этого? Вы же пытались сойтись, что же теперь?
— Я не знаю, но продолжать жить так, как живём мы, нельзя. Мы же мучаем друг друга.
— А Лена?
— Она всё поймёт, Мир, она взаправду всё поймёт.
— Тогда лети.
Василиса улыбнулась и побежала к себе. Она нашла своё любимое ситцевое платье, белое, в синий мелкий цветочек, которое легко развивалось по ветру. Волосы она распустила. Смотря в зеркало, она видела ту же девчонку, что и десять лет назад, в такой же день мчала к их поляне. Время её не тронуло, она выглядела так же, как и когда они расстались в последний раз. Обернувшись беркутом, она вылетела из открытых комнат и взмыла вверх, быстрее, чтоб никто не увидел. И лишь в полёте позволила себе крик.
***
Василиса приземлилась на той поляне, что они считали «их». На той, где он обратился в сокола тогда. Где они в первый раз были вместе. Она испуганно оглянулась, чувствуя себя маленькой наивной девкой, которую обманули. Небо окрашивалось различными оттенками красного, где-то вдалеке раздавались приглушённые крики играющих. Скоро стемнеет и всё пойдут искать цвет папоротника.
Он стоял в тени, скрестив на груди руки, и смотрел на неё обжигающе. Она скучала по этому взгляду. Скучала по этому лицу. Скучала по нему. Махнув ей головой, он пошёл куда-то сквозь лес, и Лиса последовала за ним. А может, ему уже всё равно? А может, он и не помнил, как любил её тогда? Ей впервые захотелось помолиться всем богам, чтобы это было неправдой, чтоб страхи её ложными оказались. Ей так хотелось простого вкуса счастья. Пожалуйста. Ей хватило этих долгих 10 лет страданий, пожалуйста, пусть она будет счастлива.
Они дошли до какой-то хижины, которая с виду казалась заброшенной, но внутри была весьма уютной, насколько только может заброшенная изба в чащобе. Она села на стул, на который он указал кивком, но пить брагу из стакана не стала. Она просто смотрела на него, не веря своим глазам.
— Для чего ты пришла?
— Я приказывала тебе уйти из Китежа и начать новую жизнь.
— Я ушёл из Китежа. Эта хижина ему никогда не принадлежала. Можешь считать, что я начал новую жизнь. Для чего ты здесь, Лисёна?
Уже давно её никто так не называл. Сердце предательски сжалось.
— Я устала, Мстя. Я очень, очень устала. Я даже словами не могу это передать.
— От чего?
— От всего этого обмана, длиною в десять лет.
Он молчал, смотря на неё сквозь копну волос. Она потянулась и убрала пряди за ухо, едва коснувшись его щёки кончиками пальцев. Его кожа была такой же горячей, как когда-то. Он не отодвинулся. Но и не положил свою руку на её, не поцеловал запястье, как делал давно когда-то.
— Мстя, я люблю тебя. — от этих слов он фактически дёрнулся, словно они ударили наотмашь.
— Тогда ты говорила по-другому. Ты сказала, что больше не любишь меня и прогнала.
— Чтобы тебе не нашли и не казнили, как твоего отца. Пока я была в лесу, его казнь уже прошла. Я не могла потерять тебя. Я должна была тебя спасти.
Он смотрел на неё уставшим взглядом, в котором были угли от прежнего пламени. Пожалуйста, боги, пожалуйста, пусть будет не поздно, пусть будет как раньше.
— Я устала от этой игры, Мстислав, окей? Я очень устала врать себе столько времени о моей любви к тебе. Помнишь те два года после нашего расставания? Ты же понял, что со мной что-то совсем не так. И пришёл ко мне домой не для того, чтобы мило поболтать, а чтобы всё узнать. Ну вот узнаёшь сейчас. Через месяц после нашего расставания я отдала свои чувства к тебе какой-то лесной твари. Даже сейчас до сих пор не могу определить, чем оно было. И у меня их забрали. А как оказалось, моя любовь к тебе делала меня мной. Потому что поняла, что влюблюсь в тебя, ещё когда впервые встретила, попав в Китеж. Потому я была такой. Я ненавижу ту себя. Это не я, вот я, настоящая, сижу сейчас перед тобой. А то была злобная тень, которая никогда никого так и не полюбила, хотя отчаянно старалась. Мстя, когда ты пришёл тогда, ко мне только вернулись те чувства. Те эмоции. И первое, что я хотела, это броситься к тебе, обнять, поцеловать. Я так хочу тебя обнять. — по её щекам медленно текли слёзы, а глаза от кислоты этой резали, но Лиса сидела недвижимой статуей, и всё говорила, говорила.
— Я не понимаю, почему не разлюбила. Десять лет — это пиздец какой большой срок, но сердцу, видимо, не прикажешь. А как бы мне хотелось. У меня ведь всегда была надежда на счастье под боком, откажись я от тебя, но я не отказывалась. Я наврала тебе тогда. Чтобы ты ушёл. Наврала себе.
— Девочка — моя дочь? — он знал это и так, но нужно было спросить. Для чего-то нужно. Василиса замахала головой, растирая слёзы по щекам.
— Елена. Да, твоя. Я фактически умерла, когда рожала её.Только Дара в последний момент за руку вытащила с того света.
Они молча смотрели друг на друга. Василиса плакала, обхватывая себя за плечи. Выглядела так, словно они откатились на десятилетие обратно.
— Я люблю тебя, — она говорила тихо, чуть срываясь, — я очень сильно тебя люблю и если ты нет, то пожалуйста, Мстислав, если когда-то любил, убей меня. Я не хочу так больше жить. Я не могу. Пожалуйста, Мстя, пожалуйста, избавь меня от этой боли, я не хочу так больше, я н е м о г у.
Он встал, быстро преодолевая то маленькое расстояние между ними. Она поднялась, не зная, умрёт ли сейчас или же нет. Скуратов обнял её порывисто, словно забыв, какая она маленькая. Она обвила его тонкими холодными руками за шею, всё так же рыдая. Он сел, позволяя ей устроится на его коленях как раньше, поглаживая её по длинным растрёпанным волосам, которые шли ей безумно. Лиса плакала, и не могла успокоить эту истерику. Она никогда не была перед ним такой, она всегда захлопывала дверь перед его носом до того, как он бы решил её утешить. Но сейчас она не сдерживалась, к чёрту маски, к чёрту обманы, к христианскому чёрту всё. Он целовал её в макушку, шептал на ухо что-то успокаивающее. В какой-то момент она отстранилась от него, прикоснулась ладонями к лицу, убрала его волосы. Шершавыми от мозолей пальцами он стёр слезинку с её щеки.
— Я люблю тебя, Лисёна. До одури. — он говорил это когда-то очень давно. Было ли это правдой тогда? Да. А сейчас? Да. Она прижалась к его губам, целуя успокаиваясь. И поцелуй этот был медленный, нарастающий, со вкусом слёз.
Он оторвался от её губ и стал целовать щёки, губами стирая солёные разводы. Она засмеялась коротко, улыбнулась ему той самой улыбкой. Он улыбнулся в ответ. Лиса. Его Лиса. Ничья больше, его девочка, которая любит его безумно, и ничего не может поделать с этим. Он тоже её любил. Любил её быстро краснеющие щёки. Любил её тонкую шею, которую сейчас покрывал поцелуями, заставляя сердце биться чаще. И он не собирался больше никуда и никогда её отпускать. Больше не совершит корёжащей душу ошибки, потому что наконец нашёл способ быть с ней рядом.
***
Василиса лежала в его объятиях, удобно устроившись у него на груди. Он кончиками пальцев водил по её спине, вырисовывая спиралью узоры. Она вдыхала его, такой родной запах, и была готова уснуть так сладко, как не засыпала десять лет. Но что-то привлекло её внимание. Что-то незначительно, где-то на самой окраине сознания. Лиса чуть приподнялась на локтях, внимательно присматриваясь, пытаясь снова почувствовать. Мстислав смотрел на неё чуть удивлённо. Девушка поднялась на ноги, и быстро пошла к выходу, открывая дверь. Южный поток ветра приятно коснулся её нагого тела. Мстя быстро появился за её спиной, прижимая к себе за талию, всматриваясь во тьму глубокого вечера, готовый защитить её от любой напасти.
— Что случилось?
— Ничего.
Она молчала, больно закусив губу.
— Я почувствовала южный и западный ветер. Впервые с того дня.
Лиса не стала говорить про день их расставания, он сам всё понял. Они стояли так прижавшись друг к другу минуту, наслаждаясь нежными и задорными потоками. Всмотревшись в темноту последний раз, перед тем как вернуться домой, Лиса заметила блеск в кустах и схватив Мстислава за руку, потянула его за собой. Вместе они подошли к папоротнику, растущему совсем рядом с домом.
— Папоротников цвет! Интересно, мы первые в этом году? — Василиса посмотрела на парня, счастливо улыбаясь. Он ответил ей такой же улыбкой. Всё наладится. Всё будет хорошо.
***
Кострома губы свои вишнёво-алые поджимает, смотрит сквозь омут на ярилового сына. Таки нашёл он своё счастье, таки не прыгнул в костёр, как его отец, не выжег душу. Девушка эта, стрибожья дочь, его теперь, только его, ничей больше не станет. Не вышло у Костромы сломать их, изувечить чувственную любовь. Детям понадобилось десять лет, омрачённых тоскою. Она ладонью по воде бьёт, пуская круги. Ничего, Ярило, поплатишься ты ещё. И дети твои тоже платить будут. Кострома снова в омут глядит и ищет новую жертву, очередное ярилово отродье.