XI
Витомир смотрел, как Василиса кидает мимолётный взгляд на дружинника, и полон он боли, отчаянья, скорби, оттого что не сможет она его спасти. А парень улыбается посмертно, принимая пули с достоинством. Лиса его вдохновила стать дружинником, он смотрел на неё, словно на икону, чуть ли не молился, влюблён был отчаянно, однако сестра ему никак не отвечала, знала, что парнишку любит Рогнеда, и как бы ненавидела её, той же монетой Алтынниковой она бы платить не стала. И вот сейчас он погибает, потому что у Лисы выбор — он или князь. А она князя выберет, как и положено ей. А ей больно потом будет до сорванной глотки, а ей больно потом будет до замёрзшей крови.
Витомир смотрел, как кидается сестра его наперерез свистящим пулям, щит возводя, как пытается Горисвета прикрыть, но поздно уже. Дядя любил их, как своих детей, хотя они даже племянниками ему не были. Чужие абсолютно, но родные до биения сердца в такт. Честимир знал, как больно брату его было без жены и сына, знал, как страдал тот, воя отчаянно, знал, а потому никак не противился, когда брат его, привыкший получать всё, что захочет, детей юных себе присваивал, любил до безумия. Честимир сознательно пошёл на это, и Вит был ему благодарен, хоть отцом он ему так и не стал. Он был отцом Лисы, но не его. А Лиса дядюшку любила сильно-сильно, проводя с ним времени бешено много, потому что печальный взгляд очей Честимира ей всегда будет напоминать о потерянной матери, которую она фактически не помнит из-за блоков подсознательных. Горисвет растил Муромцевых, одаривал их, но и про строгость не забывал. Говорил с ними много, однако образы делал для своих племянников, не думая, нужны ли они им. Вит противился навязанному, потому был дальше от дяди, а вот Лиса следовала отчаянно, хоть это и ломало её. Но ведь любила она дядюшку, отчего бы не сломаться?
Витомир чувствовал, как пули пронзают тело его сестры и кричал от боли. Они возвращались домой, после того, как князь навестил могилу жены и сына, традиционно, раз в год. Они возвращались, а на них напали в лесу, отчего мысль о предательстве мерзком разом поразила всех.
Витомир смотрел, как Лиса, истекающая кровью, ползёт к дяде, отчаянно хватаясь за руки его своими скользкими от крови пальцами.
Муромцев сидел рядом с сестрой в лазарете. Та до сих пор не очнулась, хотя пули вытащили, и её раны стремительно заживали. Вит не знал, как сказать ей. Она чуть не умерла, спаслась, но толку, если она будет убивать себя медленно изнутри за то, что не смогла, не сумела выполнить долг? Горисвет жив, но жизнью назвать это более нельзя было. Из него пули вытаскивали быстро, остервенело, а вот одну не могли. Вытащишь — он мгновенно умрёт, да и оставить так нельзя, ведь она медленно пробиралась к сердцу, отчего лежал князь мертвенно бледный в своих палатах, а вокруг постоянно были волхвы да ведьмы, поддерживающие жизнь. Лису знание это убьёт. Вит гладит её по плечу, и тихо уходит, не замечая, как в тени недвижимо сидит ярилово отродье.
Велимир идёт по лазарету к отдельным палатам, и боится отчаянно. Вит не мог сказать сестре о случившимся, не мог, а потому роль глашатого досталась ему. Он открывает дверь нараспашку, и смотрит на Василису, взгляд у которой какой-то странный. Которая неверующе трогает ещё не до конца зажившие раны.
— Лиса?
— Что с ним?
Голос резкий, сухой, требовательный. Голос той, что приказы отдаёт безропотно. Голос той, что слушаются без каких-либо пререканий.
— Он жив. Но недолго. Не знает никто, как долго жизнь можно поддерживать, пуля застряла в груди, но и вытащить её нельзя, да и она в сердце идёт.
Мстислав слышал эти слова, и смотрел во все глаза на Лису. Мягче надо быть, еблан ты тупой, когда говоришь такое. Мягче. У него на глазах разбиваются маски, он чувствует ветра, которые вьются отчаянно. Он видит, как в глазах нарастает пустота ошеломляющая. Он слышит крик её, абсолютно не людской, и несопоставимый с тем, что слышал зимой, когда дом она свой разрушала. Боль от потери родных другая, иная совсем, и понимал он её безумно. Сам ведь виноват был тоже. И знает, что она виноватой себя считает. Княжеский дружинник и князя защитить не смог. Крик его пронзает, гвоздём ржавым вбивается в мозг, и он делает шаг на встречу, хочет ухватить, обнять, успокоить, но Мир тянется к ней, прижимает её хрупкое тело к себе, а она жмётся к нему, жмётся, как к Мстиславу жаться должна. И смотрит на Скуратова во все глаза, а они испуганные. Ветрами она мягко отодвигает его от порога, и громко хлопает дверью перед носом.
Он ждёт, когда перунов выблядок уйдёт, оставит Лису наконец, чтобы та успокоилась. Он слышит рыдание за стеной, а зверь внутри бешено метается из стороны в сторону. Убить бы Велимира нахуй, раскроить бошку, чтобы не жался так больше, не обнимал любовно. Проебал он свой шанс тогда, сейчас пусть не тянет пальцы свои к ней. Мир уходит, тихо прикрыв дверь, и Скуратова не замечает. А Мстислав не ждёт, он сразу тихо проскальзывает в палату, и смотрит, как Лиса, его Лиса, дрожит во сне. От холода ли, от истерики — он не знал, но смотреть на это всё блять было невыносимо. Прикоснуться хочется до одури, да только не проснётся ли? Не выгонит ли снова? Этот её повадок, страдать одной, Мстя знал прекрасно. Знал, что не хочет она показывать свою боль, и гневился, потому что, он то мог её успокоить, только если бы подпустила она его к себе ближе. Но сейчас ему всё равно было, ему не хотелось, чтобы она оставалась одной. Лиса выдержит, переживёт, как все потери в своей жизни, но сначала ей будет очень-очень больно.
Скуратов садится на постели, и касается её оголённого плеча. Сквозь дрожь она дёргается, но он не отступает. Ложится рядом, обвивает рукой, к себе прижимает, чтобы согрелась, чтоб не дрожала больше. А она, спящая, жмётся к нему, дышать спокойнее начинает, успокаивается, согревается наконец. Наконец-то согревается впервые за четыре года. Мстислав пальцами своими перебирает длинные, отросшие пряди, которые на ощупь шёлком были, водит кончиками по её лицу, мягко оглаживая. Лежит так с ней несколько часов, а когда понимает, что сон у неё уже зыбкий, целует в острое белое плечо губами своими сухими, и выходит, плотно закрывая за собой дверь, сразу натыкаясь на Велимира, которой смотрит ему в глаза, и плюёт на пол, выходя из лазарета. Сука.
Мстислав следом вылетает, смотрит, как перунов сын остановился, скрестив руки на груди, и как кривятся губы его в усмешке противной, превращая лицо из приторно милого в маску злобную.
— Что, псина, до сих пор к хозяйке ластишься? Никак не смиришься, что не нужен ей больше? — Скуратов такого терпеть не собирается, подходит и бьёт сильно, отчего дружинник княжеский качается, чуть не падает.
— Сука, я хоть не жмусь к ней притворно, надеясь на ответ. Я-то всё осознаю, а ты не до конца, да, Велимирушка? — он бьёт снова, но получает сопротивление и ловко отмахивается от ударов его, словно Мир был осой надоедливой.
— Я всё понимаю намного лучше тебя, Скуратов, уж поверь, и знаешь, что? Лиса меня выберет. — слова эти Мстю не трогают, но распаляют, от чего набрасывается он сильнее, яростней, из-за чего Мир защититься не может фактически, пугается своей затеи дикой, понимая, что видимо умрёт от глупых слов своих, но продолжает.
— Она всегда после ссор ваших ко мне бежала, со мной была и телом, и душу свою мне давала. И снова прибежит.
— Блядь, моё поистине ангельское терпение кончилось давно. Шанс у вас был, ты его проебал, так не шипи впустую. — раскурочить бы, превратить в месиво кровавое, вот всё, что сейчас Мстя хочет, и бьёт с новой силой. Мир падает, а Скуратов на грудь ему коленями давит, бьёт прямо по лицу. Убить суку. Убить бы нахуй.
— Убьёшь меня — и будет тебе хорошо, а о ней ты подумал? — Мир подло и низко поступает, говоря такое, знает, что себя будет ненавидеть за то, что воспользовался ею, чтоб спасти шкуру свою жалкую. Говорит, и едва кивает на окно, из которого на Мстислава смотрит Василиса. Сын Ярилов застывает, смотрит в глаза шторма небесного, и не видит там волнения за Велимира. Он видит там боль за его действия глупые, горячные, порывистые. Не смерть Велимира её беспокоит, а то что он это сделать хочет. Он встаёт резко, плюёт на месиво, которым стало лицо сына Перуна, и уходит разгорячённый. Сегодня он снова устроит вылазку и успокоится. Сегодня он добавил ещё один проеб к тысячи других, за который Лиса его будет ненавидеть.
Скуратов смотрит на Муромцеву, которая стоит с братом во главе стола, и не знает, впервые не знает, что дальше. Она вся ледяное изваяние, кажется не дышит. Глаза её режут физически, заставляя даже старых советников свои в стол опускать. Голос у неё холодный, сухой, такой не ослушаешься. Смотришь на неё, и думаешь о том, что перед тобой не дружинница княжеская, а княгиня. Смотришь, и вспоминаешь, как всегда они стояли подле дяди, как советы давали, как Горисвет заставлял остальных прислушиваться к племянникам, как не внимал он за дверями едким замечаниям о том, что стыдно детей слушать им всем, старым и мудрым, как велел заткнуть мысли такие за пояс, и чтоб даже слухи такие не распускались, иначе каждого он своими руками придушит. И ему, князю, верили. И его, князя, слушали. Как Лису сейчас. Кажется, если она скажет, кто теперь Китежем править будет — все согласятся. Кажется, если свою кандидатуру предложит — никто не возразит. Кроме Люторада, на которого хладность стрибожьей дочери не действовала. Они никогда не сталкивались друг с другом, Люторад никогда не говорил про неё ничего дурного, отчего Горисвет всегда доверял ему больше, чем другим, попадаясь в сети, что плёл отец Мстислава. И сейчас, Мстя не уверен, что хотел бы видеть такое столкновение. Не уверен, что хотелось бы выбирать. Не уверен, что смог бы пережить боль в Лисиных глазах, от того что он отца выберет, а не её.
Собрание заканчивается, все расходятся. Скуратов выходит последним, вот только за руку его дёргают цепкие, тонкие, промораживающие до костей, пальцы, отчего попадает он в тёмный коридор. Василиса тянется, обнимает его, на носочки вставая, утыкается носом в ложбинку между плечом и шей. Она холоднее, чем когда-либо раньше, кажется она мёрзнет изнутри впервые сильно так. Он обнимает её крепко, прижимая к себе, даря тепло, за которое она хватается иступлено.
— Спаси, пожалуйста, спаси. — о себе ли, о дяде ли она говорит — понять тяжело, но просит так надрывно, так голос этот ломает, что жмёт Мстислав её к себе крепче, целуя в висок, в макушку. Они стоят так долго, жмутся друг к другу, пока не слышны вдалеке чьи-то шаги. Лиса отпускает его, не смотрит на него, но он знает — глаза у неё сухие, безжизненные. Она уходит быстро, не оглядываясь, а тело её ещё долго будет помнить его живительное тепло.
***
Василиса дверь открывает нарочито громко, скрипя ключами в замочной скважине, а несмазанные петли визжат противно, до холодных мурашек пробирая. Василиса по полу в комнату тёмную, освещённую лишь парочкой световых кристаллов, шагает медленно, неслышно. У Василисы на губах помада алая, и ленточка красная на конце косы длинной. У Василисы взгляд вязкий, попадёшься в ловушку – больше не выплывешь из шторма буйного. У Василисы на устах улыбка приторно сладкая, мягкая, нежная, оглаживающая.
Она встаёт напротив пленника, в цепи закованного, и гладит по локонам чёрным нежно, словно кота любимого. Она кончиками пальцев по лицу водит, царапая когтями железными кожу бледную, за подбородок хватает, заставляет в глаза смотреть безотрывно.
— Привет, Баюшенька, ты скучал по мне? — голос сахарный, таким обычно с животными родными говорят, и угрозой от него не веет совсем. Она присаживается чуть, чтобы глаза на одном уровне были, и смотрит прищурившись слегка, костяшками скулы оглаживая, коготками по чувственным губам ведя, медленно к шее подбираясь, а после сжимая её сильно, впиваясь в бледную кожу, отчего струйки крови текут по ней.
— Что же ты, глупенький котик, натворил, а? От рук хозяйских совсем отбился? — она усмехается, смотрит в угол, где Мстислав стоит, улыбаясь ему открыто. Они оба знаю, что дальше будет. Они оба знают, что комнату эту выбрали из-за того, что находится она в подземелье глухом, никто криков не услышит. Василиса приближается к Раду близко-близко, в глаза смотря, а после целует его в лоб, в щеки, в губы чмокает, следы помады алой оставляя, а после брезгливо руку свою отдирает от шеи, отчего голова пленника в сторону качнулась.
— Я же любила тебя, как родного, как своего любила, а ты повёл себя как мразь конченная. Так ли котики послушные поступают, а, Баюша?
— Не умеешь ты, Лиса, выбирать кого любить, совсем не умеешь. — дочь стрибожья смеётся весело, задорно и громко. Она сына ярилова за руку к себе тянет, обнимает, прижимаясь, ведь знает, ранит это их пленника ненаглядного, потому что любил он её сильно, так сильно, что с близнецом её встречался, чтобы получить хоть ту капельку е ё, что в Вите была. Она на носочки встаёт, касаясь губами скулы Скуратова, руками по груди его проводя, а после смотрит на Рада едко, вжимаясь в Мстислава сильнее. Он понимал, представление всё это, обнимал послушно за талию, но не для образа, а потому что дрожит она листом осиновым, потому что за всей спесью этой ей больно, очень-очень больно из-за предательства подлого, себя и брата, и дяди, который погибает медленно в палатах на сотню метров в высь. Обнимает, потому что это единственный способ быть с ней рядом.
— Ох, Баюшенька, а помнишь, как года четыре назад, когда мы гуляли все вместе, ты спрашивал у нас с Витом, можем ли мы человека убить, весь воздух вытянув? Нет? Не помнишь? Тогда я напомню. Мы же не говорили после об этом, я покажу тебе, чему научилась. — лицо её искажает усмешка горькая, она чуть пальцами шевелит, и воздух медленно из тела тощего выходит. Кожа пленника краснеет, он трясётся в судорогах, но скоро воздух живительный насильно в тело возвращают. — Могу я теперь так человека убить, Радушка, вот только смерти ты не заслуживаешь. Ты пыток ужасающих заслуживаешь, но не смерти. Только не из моих, столь любимых тебе, рук. — Лиса глаза поднимает на Мстислава, а он видит каким океаном там боль плещется, кивает ей, и она отходит, садясь на стул вальяжно, разваливаясь, и смотря во все глаза, ловя каждый крик их пленника любимого. Она смотрит внимательно, сама зелье лечебное вливает, чтоб не умер он раньше времени. Гладит по голове, улыбаясь пронзающим крикам, и смотрит, смотрит, смотрит.
Нельзя точно сказать, сколько были они в помещение душном, насквозь кровью провонявшем. Они пытали медленно, вызнавая все све́денья, какие только выжить могли из этого тощего облезлого кота. Может, прошли сутки, а может двое или трое. Никто не замечал усталости, нет, они словно подпитывались от криков острых, улыбаясь и смеясь надрывно. Нельзя сказать, в какой момент Мстислав Лисе кивает, одним движением говоря, что больше из него ничего не вытащишь. Нельзя сказать, в какой момент Лиса хищно улыбается, подрываясь со стула железного, закатывая рукава своей кожаной куртки. Она подходит к Раду, что ели дышит, и смотрит страшно.
— Ты же сказала, что я не заслуживаю смерти от твоих рук. — он пытается уколоть, но не выходит, голос у него слабый, хриплый, сорванный. И весь он жалкий, ненужный абсолютно. Мерзость, а не полубог.
— Знаешь, Баюша, мы в ответе за тех, кого приручили. — она страшно улыбается, в локоны смольные вцепляется, и заставляет смотреть ей в глаза, пока когтями она медленно в грудную клетку впивается, рукой пробивая путь к всё ещё бьющемуся сердцу. Рад кричит жутко, а Лиса смотрит, слушает, впиваясь сильнее. Сердце она вырывает резко, быстро. Глаза зелёные стеклянные уже, а она всё смотрит в них, и по щекам слёзы текут. Она сжимает алое сильно, смотря в безжизненные очи, а её жгутся кислотой. Она стояла так долго, пока Скуратов плеча девичьего не коснулся. Лиса вздрагивает, оглядывается, смотрит на руку, что всё ещё сжимает крепко-крепко сердце, и кидает его на пол, словно пугаясь. Она поднимает глаза на Скуратова, смотрит быстро, растирая по щекам кровь чужую со слезами вперемешку, и уходит.
***
Василиса мнётся, из угла в угол ходит, губы свои израненные закусывает сильнее, уверяя себя подсознательно, что боль поможет, отрезвит разум, который заволакивает дымкой неизбежного горя. Говорят, от смерти не убежать никак, если уготована она тебе. Судьбу не обмануть. И правдой все эти присказки оказались, горькой правдой, от которой выть хотелось. Она смотрит на дядюшку, на зеленоватую, покрытую испариной кожу, на впалые глаза и сине-зелёные синяки под ними, на бледные-бледные губы, покрытые коркой, и понимает — не вытащить его из лап. Пытались, все пытались, способами тёмными тоже, не вышло. Не спасти.
Волхвы да ведьмы смотрят на неё виновато, чуть глаза опустив, потому что работу свою выполнить не могу. Не могут спасти князя своего, хотя клялись отчаянно месяц назад, что сделают невозможное. Племяннице его клялись. А теперь лишь могут наблюдать, как зверем мечется она, успокоения не находя. Лиса подходит к одному, кажется в тысячный раз, пальцами в плечо впивается больно, смотрит внимательно.
— Точно сделать ничего нельзя? Даже самую тёмную магию применить не выходит?
— Пытались мы, княжна, искали... — она прерывает волхва на полуслове, слова выплёвывает чуть шипя.
— Я не его дочь. Это не мой титул.
— Будет вам, Василиса, не цепляйтесь за слова, особенно сейчас, мы же всё всё понимаем прекрасно. Искали мы заклинания, ничего не спасёт. И удерживать его так не выходит, пуля сильнее намного, ещё немного, и найдёт она свой путь к его сердцу. Попрощались бы вы.
Муромцева чуть ли под ноги не плюёт мужчине, кривясь, отходя от него снова к кровати, подле которой стоял Витомир и Дара. Она на колени падает, за руку дядюшку берёт, к губам тыльную сторону ладони подносит, целует, и слёзы капают на неё, смертельно бледную такую. Горисвет смотрит на неё из-под полуприкрытых век, улыбается мягко, измученно, руку освобождает, гладя племянницу по распущенным белым волосам.
— Лисонька, не плачь, солнышко. Не плачь, слёзы твои хуже боли в груди. — голос его надрывистый, каждое слово лезвием ему было, и знал он, что минуты свои последние доживает. Знал, и не хотел бы ни за что, чтобы дети его названные таким запомнили. А ей от его слов хуже, глотку дерёт когтями беркутовскими, ком стоит невыносимый, дышать не получается.
— Прости меня, пожалуйста, прости, я же спасти тебя должна была, а не смогла, прости пожалуйста.
— Да смог бы жить я, зная, что дочь любимая костями полегла ради этого? — у неё плечи от сдерживаемых рыданий дрожат, она не видит уже ничего сквозь пелену туманную, лишь в руку цепляется снова, не видя слёз, которые медленно из глаз Горисвета льются.
— Пожалуйста, не оставляй меня, я не справлюсь без тебя, ты же рядом всегда был, говорил, что всегда рядом будешь, а теперь уходишь так!
— Что уготовано, то не переменить, Лиса, ты же знаешь.
— Знаю, но я не хочу тебя терять. Пап, пожалуйста. Не умирай. Я же люблю тебя, ну не уходи ты от меня, от нас.
— И я люблю тебя, Лисонька. Ты справишься со всем, я верю и знаю, справишься. И в жизни у тебя всё сложится, рано или поздно. Не нужно тебе уже больше моего плеча. Ты всё сможешь, доченька. Просто помни, что я люблю тебя. — Горисвет говорит, а глаза жжёт неимоверно, да не стереть слёз, сил нет чтобы руку так поднять, и он лежит, мучается, в очи дочери названной смотря. Такая чужая по крови, но такая родная по духу. Лиса смотрит в зеницы цвета того же, что и у неё, смотрит, как стекленеют они, как покидает жизнь тело, и ревёт всё отчаянней, навзрыд, громко и больно, отчего сердце у волхвов да ведьм сжимается. И они уходят. А она всё плачет, руку князя прижимая, плачет, последние крупицы тепла в себя вбирая, а в душе ураган дикий. Ей больно, неистово больно. Витомир рядом на колени с сестрой становится, обнимает её, к себе привлекая, а глаза у него тоже мокрые. Отцу названному он обещал о ней заботится, и обещание это выполнит. А Василиса бьётся в объятьях этих, кричит глупое «пусти!», к трупу порывается, да не выходит, брат держит крепко. И оставляет она эти попытки, погружаясь в горе, что волной нахлынуло. Дара на колени встаёт за близнецами, смотрит на Горисвета, князя, что принял её, жить позволил, дочь свою разделил, и привлекает к груди своей обоих, прижимая крепко-крепко, смотря в остекленевшие глаза. А по щеке её слеза одиноко катится.