X
Дома она яростно смывала красную помаду, и подрезала длинные ногти, стирая с них алый лак. В голове всё змеями крутились чувства, воспоминания, а по раскрасневшимся щекам всё текли непрошеные слёзы. Когда Велимир вошёл к ней в комнату, то он даже не сразу понял всё. Перед ним была не Лиса, которая никогда не знала любви к Мстиславу, перед ним была Лиса, которая отчаянно любила его. Но ведь она исчезла два года назад, нет?
— Лиса, что случилось?
— Лес вернул мне любовь к нему.
Для Мира это не стало ударом, для Мира это фактически ничего не меняло. Они не были с Лисой вместе. Тогда, в самом начале, они спали друг с другом, забывались, уходили с головой в коротко вспыхнувшие эмоции. Сколько это продлилось? Два месяца? Или три? Но она так и не смогла его полюбить. Он был не тем, кто нужен ей. Мир знал это, и отпустил, хоть и любил безумно. Но если он и лелеял где-то в глубине души надежду быть с Лисой вместе — теперь у него ни за что не было шансов. Он не понимал, почему она любит его. Мстислав убивал её, заставлял сгорать изнутри, мучал, унижал, а она всё равно тянулась. За два с половиной года она пропиталась многими чужими запахами. И никто не смог дать ей той любви. Она не могла любить. Почему она не могла? Лес не забрал у неё способность чувствовать. Просто никто ей не подходил. Но почему Скуратов? Он же не заслужил её. Он же ебаная сука, которая не заслуживает любви, которая упивается людскими страданиями, которого пол-Китежа убило бы, но они его терпят, скрипя зубами. Почему Лиса любит его сейчас? Зная все эти подробности, зная, что его душа сгнила? Может быть, пройдёт?
Внизу постучали. Василиса рванулась, а Велимир остался стоять. Ему нечего было сказать ей. Больно? Да, безусловно. Обидно? Да. Но такова жизнь. И если Лиса привязала себя невидимыми цепями к утопающему, которых сама не знает, он не сможет ей помочь, пока она будет тонуть.
Девушка рывком открыла дверь. На щеках всё ещё были видны слёзы, волосы растрепались. Они уже сильно отрасли, но всё ещё не как раньше. Ситцевое платье трепыхалось на ветру. Перед ней был Мстислав. Её Мстя. Лиса было рванулась к нему, чтобы обнять, чтобы поцеловать, чтобы прижаться и быть вместе, снова и снова, чтобы навсегда, но сделала лишь шаг, и остановилась, а слёзы безмолвно потекли по щекам. Он её точно больше не любит. Прошло несколько лет, он наверняка любит другую, она ему наверняка больше не нужна. Ей было всё равно в тот момент, что все её мысли он видит насквозь в глазах её, ей было всё равно на ту глупую измену, но время было, как ей казалось, беспощадно.
Увидев её, такую хрупкую, заплаканную, с волосами длинными, в этом чёртовом платье, что она так любила носить тем летом, когда они сбега́ли в ночь на реку, Мстислав остановился на мгновение, хмуро смотря на неё, читая всё, что было на лице написано у неё. Первая мысль – Велимир таки доигрался. Сделал ей больно, довёл до слёз. И ангельское терпение Скуратова можно было считать закончившимся, потому что он планировал пытать эту мразь долго, больно, мучительно. Но Василиса смотрела на него. Смотрела и плакала. Не Мир вина́ этих слёз. Он.
— Что ты тут делаешь? — голос у неё был хриплым, срывающимся. Где же та язва, что изводила его на собраниях? Где та, которой с лёгкостью можно было назвать сукой, которая знала игру слов?
— Ты звала меня прийти, поболтать о былом, неужто забыла? — он смотрит в неё, какая же будет реакция? Продолжит игру? Но Лиса вспыхнула, как два года назад.
— Уходи. — голос дрожал. Мстя чувствовал северные ветра, которые срывались с цепей. Чувствовал, что сейчас на улице будет шторм. — Уходи и больше никогда не возвращайся, Мстислав.
— А где же вся наша спесь? — нужно утвердиться, удостоверится, что перед ним Лиса. Его Лиса.
— Убирайся к чёртовой матери, если хочешь жить, Скуратов! — он успел увидеть, как слова эти ранили её саму, как слезы с новой силой хлынули по щекам, перед тем, как ветра отодвинули его от порога и громко хлопнули дверью. Он слышал рыдания за нею. Что за чертовщина с ней творится?
Витомир смотрел на Василису, упавшую, рыдающую перед дверью громко, с надрывом, с отчаяньем, и всё понял. Лиса без любви к Скуратову не была Лисой. Это была совсем другая девушка, которая любила длинные ногти, алые губы, язвительную словесную игру, чёрный облегающий костюм. Эта Лиса спала со многими, чтобы чувствовать эмоции. Эта Лиса ставила себе цель мучить людей и преуспевала в ней, не так, как Мстислав, до его безумия ей было далеко, но делала она это из простой прихоти. Жизни для неё стали игрой. Та Лиса не была его сестрой, ту Лису он не знал и даже боялся. Та Лиса была способна думать лишь о себе, о том, что нужно ей, и больше никому. Та Лиса хотела, чтобы её боялись, та Лиса хотела власти. Та Лиса хотела, чтобы её уважали за кровь и боль, за то, что она убивает. Эта же Лиса, что рыдает на полу сейчас в ситцевом платье, хочет лишь обратно к любимому, который за это время безумно изменился. Эта Лиса будет рыдать ночами ближайший год из-за обжигающей любви, потому что не хочет, где-то в глубине, она совсем не хочет жить без этой любви. Потому что она знает, что за долгие годы, ещё до того, как стали они встречаться, она жила с зародышами этих чувств. Этой Лисе будет очень больно. Эта Лиса никогда не сможет разлюбить Мстю, который не заслуживает её.
***
Василиса смотрит куда-то в сторону совсем отрешённо, и мысли её витают не здесь. Казалось, она позабыла уже, что только что они с отрядом выползли из кровавой бани, которую сами и устроили, словно из памяти уже улетучилось, что только что она убивала. Но не так, как обычно. Раньше она мучала людей, заставляя страдать от нехватки воздуха, слушала мольбы о долгожданном конце и ей это нравилось, но сейчас... Сейчас она убивала быстро, остервенело, не давая фанатикам произнести и звука. Она видела цель и прорубала к ней путь лезвиями меча и ветра. Лисе было противно от собственных воспоминаний, оттого, что она творила, пока весомая часть её сознания бродила по тёмным лесам вместе с тварью. Воислав смотрит на соратницу внимательно, не узнавая совсем, ведь ещё несколько дней назад она врывалась к нему, кричала о том, что им срочно нужно выпустить кишки божьим воинам, иначе она выпустит их кому-то в Китеже, а теперь для неё всё происходящее стало совсем... Чужим? Слово весьма точно описывало её вид. Она губы поджимает, смотрит вперёд, но совсем ничего не видит, ребёнка спасённого прижимает к себе сильно, и рассеянно гладит по волосам, шепча, что всё теперь будет хорошо, что совсем скоро он попадёт домой. Он даже боялся, что Лиса споткнётся, не заметит какой-то неаккуратный корень, упадёт, а потому просто шёл рядом.
Дойдя до места встречи, они разбили кратковременный лагерь, и позволили себе наконец-то немного расслабиться. Лиса опустилась осторожно, но каждое движение её сквозило усталостью и какой-то душевной слабостью. Воислав сел рядом, коснулся её руки, привлекая внимание к себе, возвращая девушку из её мыслей обратно, сюда.
— Лис, всё хорошо? Ты сегодня совсем... Не такая, как обычно. — Муромцева косится на ребёнка, уснувшего у неё на руках, делает пару движений пальцами, руны в воздухе чертя, ограждая его от посторонних звуков, и смотрит на Скуратова.
— Не такая кровожадная, ты хочешь сказать, да, Слав? — она усмехается, но не едко, как обычно, а как-то горько.
— Нет, не то чтобы, ну то есть да, но... Ты же понимаешь, о чём я.
— Всё в порядке, Слав. Теперь точно всё в порядке. Тебе больше не нужно быть моим охранником, глупостей творить не буду.
— Скорее, я наоборот охранял от тебя остальных. — шутка вышла глупой, неловкой, но Лиса улыбнулась и потянулась кончиками пальцев к его волосам.
— Это у вас семейное, совсем не следить за тем, что у вас на голове? — она аккуратно убирает его волосы с лица, а после чувствует обжигающий взгляд. Девушка голову вскидывает, встречается своими глазами с угольно-чёрными и руку убирает резко, словно и вправду обожгли. Лиса смотрит на Мстислава, такого родного и чужого сразу, и вздыхает порывисто. Он был весь в крови, пришёл позже всех, и она знала, прекрасно знала, чем он занимался. Сама же раньше оставалась посмотреть, сама же усмехалась крикам, а сейчас всё до костей пробирало. И взгляд этот волчий тоже. Они смотрят в глаза друг другу долго, испытывающие, ну же, кто проиграет первым? Но Мстислава отвлекает дружинник, а рядом с Лисой как-то особенно тяжело вздохнул Воислав. Она смотрит на Скуратова старшего вопросительно, ожидая какого-то пояснения, но тот лишь плечами ведет, и задаёт явно не тот вопрос, который на языке вертелся.
— Ты пойдёшь с нами в город? У нас опять огромный список покупок.
— Нет, куда мне? — она кивком подбородка на ребёнка указывает, снова гладя того по голове, пока он жмётся к ней доверительно.
— Ты бы могла передать его кому-то.
— И чтоб проснулся? Ну уж нет.
— Как хочешь. — Воислав плечами жмёт, встаёт медленно, а Лиса пальцами своими за его хватается, останавливая.
— Слав, а купи мне, пожалуйста, чудо.
— Чудо?
— Ну да, чудо обыкновенное.
— Хорошо...
Воислав идёт с братом тихо, молча, не решаясь заговаривать. Тот едва от крови отмылся да переоделся, чтобы выглядеть поприличнее и не пугать простой люд, вот только вид у него всё равно пугающий и женщины глаза отводят от него показушно.
— Мстя, меня Лиса попросила чудо купить. Я, конечно, всё понимаю, в нашем мире всё купить можно, но чудес и в Китеже хватает? — Мстислав усмехается по-волчьи, на брата смотрит исподлобья.
— Чудо обыкновенное. Сладость такая. Что-то типа батончика. Лиса любит его безумно. — Слав смотрит на него выжидающее, надеясь получить больше пояснения, но брат лишь плечом ведёт.
— Я сам куплю, не беспокойся.
Уже к лагерю подходя, Скуратовы останавливаются в тени, наблюдая за тем, как медленно всё в движение приходит. Ещё чуть-чуть, и они будут дома. Совсем скоро, дети попадут в руки лекарей и найдут новые семьи. А пока они лишь жмутся к дружинникам доверительно, защиты разыскивая. Мстислав протягивает брату пакет, наполненный обыкновенным чудом, а Слав рассматривает это всё чуть скептически, и смотрит на Лису. Никак её образ не вязался с этой нежной сладостью.
— Сказать, что ты купил? — Слав смотрит на Мстю, а в глазах у того словно что-то заострилось, а на губах усмешка печальная.
— Нет, она тогда не возьмёт. — старший брат кивает и отходит к Муромцевой, а Мстислав всё смотрит из тени. Смотрит, как брат протягивает пакет, смотрит, как лицо юной княжеской дружинницы озаряет улыбка, какую он не видел уже два года, смотрит, как одними губами она шепчет спасибо, и к нему оборачивается. Смотрит, как её глаза находят его. Смотрит, как она кивает едва головой, благодаря безмолвно.
***
Василиса накручивает волосы на палец, задумчиво смотря на то, как за окном медленно падают снежинки, покрывая землю студёным одеялом. Покров. Сегодня будет праздник Покрова в честь первого снега, и снова он выпал на её злосчастный День Рождения. Она знала, Вита это совпадение не смущает ни разу, но вот её это... Трогало. Заставляло волноваться. Она никому свечки не носила уже три года, и сегодня не собиралась, но ведь на балу, а дядюшка вновь решил устроить бал, всё смотреть будут, следить за каждым шагом юной наследницы Муромцевых. И осудят, если свечку она свою так и не подарит никому. И осудят, если она сбежит намного раньше. Платье у неё синем было, звёздами расшито, а волосы, едва закрученные в локоны, прикрывали оголённую спину. Даже с этим вырезом позади она не выглядела пугающе вызывающе, как два года назад. Скорее, Лиса походила на принцессу из какой-то старой сказки. Девушка помнила прекрасно, чем кончился вечер два года назад. Помнила, как отказ обжёг её с головы до ног, как металась она из стороны в сторону, как сбежала в ночи, ища объятий чужих, липких, похотливых. Как представляла совсем другие глаза, другие губы, другие руки и тело. Почему тогда её так взволновал тот танец? Почему вдруг простой отказ вызвал ненависть горящую? Ведь чувства у неё отобрали, ей же всё равно на Мстислава должно́ было быть, но нет. Даже без самой тёплой своей частицы Василисе он нравился, ей хотелось быть с ним, хотелось всё заново построить, а не вышло. Если у неё эмоций не было, то у него они оставались. Лисе до сих пор интересно было, что он чувствовал тогда? Когда она в своих порывах безумных улыбалась, как заигрывала неприкрыто, как специально с другими спала, чтоб он чувствовал на ней чужой запах? Злость? Ненависть к ней? К самому себе? Она не знала. Но сейчас, оглядываясь на это помешательство, ей было стыдно. Она день за днём возвращалась к фанатику Славе, словно со стороны смотрела, как вырывает его сердце из груди, как сжимает его крепко, как смотрит на Мстю и улыбается, представляя, что это е г о сердце в ладонях. Этот день ей в кошмарах снился. А Лиса, другая Лиса, которая жила в этом теле три года, каждый день о себе напоминала в изменившихся повадках, гардеробе и взглядами разных мужчин, которые на Лису смотрели как на объект для удовлетворения желания. А ей противно от взглядов этих, от платьев вызывающих, от кучи алых помад и лаков, от железных когтей, которые от крови отмывались плохо.
— Лисёныш, ты идёшь? — голос Вита девушку от мыслей отрывает резко. Она и не заметила, как крутит быстро на пальце кольцо серебряное, что Мстислав ей на восемнадцатилетние подарил. Сегодня она его впервые надела с их разрыва.
— Да-да, уже началось?
— Да, ещё пара минут.
— Тогда нам стоит поторопиться. — Лиса под руку брата берёт, и спешит вместе с ним по коридорам терема в главный зал, где уже стоят банкетные столы, а гости толпятся, высматривая именинников.
Вошли они вовремя, как раз когда Горисвет начал свой тост, поздравляя с Покровом, а после поздравляя и Василису с Витомиром. Щёки девушки порозовели от цепких взглядов сотен глаз, но на лице её осталась милая улыбка, а глаза волнения не выдавали. Лису, лишившуюся эмоций, можно было поблагодарить лишь за одно — за прекрасную игру, которая раньше девушке не удавалась. Они чокаются, пьют игристое вино, садятся за столы, переговариваются о чём-то, а Муромцева совсем не следит за окружающими. Она выискивает лишь одного человека, который волнует её, только одни волчьи глаза. И не находит. Девушка вздыхает тихо, ведёт учтивую беседу и ждёт, когда же уже всё закончится. День Рождения для неё становился самым нелюбимым праздником, с каждым годом всё сильнее и сильнее. Но по струнам ударяет смычок, возвещая собравшихся о начале танцев, и Витомир сестру за руку хватает, тащит на середину, за руку берёт, подмигивает задорно, начиная танец. Лиса не могла устоять перед братом, перед его глупыми шуточками о собравшихся, а потому улыбалась не фальшиво, а тепло, по родному. Но танец заканчивается, и Вит быстро подхватывает Агнешку, а Лиса остаётся стоять одна, смотря чуть растеряно, не зная, как пройти ей сквозь танцующую толпу в какой-нибудь тёмный угол.
— Ты позволишь? — Лиса руку Воислава замечает и улыбается облегчённо, цепляясь за неё, словно боясь потеряться. Смотрит она другу в глаза благодарно.
— Эх, а кажется ещё вчера ты в острог с Дарой окровавленная ввалилась, а тебе сегодня уже 21! — слова эти шутливые её задевают, но вида Муромцева не подаёт, лишь плечом ведёт в такт музыке.
— Так говоришь, будто это очень важный возраст. Мне кажется, после 18 можно даже не считать, всё равно одно и то же.
— Ну неправда, в 35 ты такого точно не скажешь. — он улыбается лукаво, а девушка прыскает смехом тихо.
— Между 18 и 21 всего три года разница.
— Всего три года, да, но как ты изменилась за эти три года? — Лиса хмурится, вздыхая сдавленно. Это правдой было не прикрытой. За три года она прошла сквозь чудовищную боль, которая до сих пор жила в сердце вместе с зияющей пустотой, сквозь лишение и возвращение чувств, сквозь безумную версию само́й себя. Всего три года, а казалось, целая жизнь прошла. Танец заканчивается, и Василиса отходит от толпы, стоит, и думает, перебирает в голове воспоминания, пробует их на вкус, пытаясь понять, что чувствует сейчас. И однозначного ответа дать так и не могла. В течение нескольких часов она танцевала с Миром, с Данко и его отцом, с дядюшкой, с ещё некоторыми парнями, но после каждой завершающей ноты она увиливала в тень, где её заметить было сложно.
Сейчас будет последний танец, а после начнётся дарение свечей. Лисе испариться хотелось, лишь бы не видеть, не участвовать в этом даже косвенно, но она стояла, словно к месту прилипшая, и смотрела на танцующих. Она до сих пор отчаянно вглядывалась в толпу, но нужного ей человека так и не находила. Но Василиса его не увидела, она п о ч у в с т в о в а л а его взгляд волчий. И сразу метнулась к нему, аккуратно огибая пары. Лиса встаёт перед ним, смотрит снизу вверх, и взгляд её наполнен горечью и чувствами, что они испытывали давно.
— Станцуешь со мной? — голос у неё дрожит, и она этого не скрывает, ладонь свою протягивая. Она была совсем иной. Перед Мстиславом была его Лиса, которую он знал вдоль и поперёк, каждое движение угадывая наперёд. Совсем не та, что была два года назад, которая много пила и заигрывала, отмечая, к кому в постель стоит прыгнуть, а от кого отказаться. Он не понимал, почему она менялась так стремительно, но мог сказать точно, что при виде её такой родной хочется выть и на стенку лезть, потому что больно блять. Больно видеть снова глаза, наполненные тоской, которую он сам старательно влил в неё. Больно снова видеть её нормальной, как когда-то. Удавиться бы, но не находится рядом с ней, это же самоубийству сродни было.
— Конечно. — ладошка у неё холодная, а на безымянном пальце красуется кольцо, которое он ей подарил ровно три года назад. Лучше бы она снова метила себя алым цветом, е г о цветом, цветом пламени, чем оставляла подобные скрытые отметины.
Она смотрит ему в глаза цвета ночи, и считает снова звёзды, потому что на вселенную они походили. Он смотрит ей в глаза цвета шторма, и чувствует ледяную стужу, что от рук её тянется. Она его простила, давно простила, если честной быть, поняла, что глупо поступила, сгоряча наворотила бед, но осознавала, что по-другому не могла. И ей хотелось сейчас быть с ним, снова, и телом, и душой, вот только если в ней ничего за эти года не сменилось фактически, потому что лишь недавно она снова начала переживать этот разрыв глупый, то он жил с этими эмоциями. И Василиса понимала, она танцует не со своим Мстиславом. Он был ей чужим совсем. Он вещи творил зверские, у него за спиной плевали, грязью поливая, но Лиса была готова принять его такого. А вот он её бы не принял бы. Он же сказал тогда, что не любит её, так что за три года поменялось-то? Он ведь всё так же её не любит, да?
— Ты больше не носишь мою вышивку обережную.
— Так ведь...
— Я свою защиту никогда не отзывала, Мстислав. Никогда.
«Даже когда превратилась в бешеную суку, которая крови хотела твоей, защиту я свою не отзывала.»
А он любил. Сквозь время это пламя нёс, сдерживал его, когда Лиса заигрывала, когда чувства вызвать пыталась. Сдерживал, потому что знал — неправильно это, ой неправильно. Но что сейчас? Она смотрит на него, как три года назад, почему не сказать, что любит? Что наврал тогда? Потому что он уже не тот, кем был. Он уже не заслуживает её. Им уже вместе быть не суждено.
Музыка останавливается быстро, и они вместе с ней, и стоят, смотрят друг на друга. Лиса чувствует тепло его рук на оголённой спине, и утыкается головой в грудь, вздыхая тяжело.
— Проводи меня домой.
— Почему?
— Сейчас будут вручать свечи. Но, если тебе нужно остаться...
— Пойдём.
Он за руку её ведёт сквозь толпу быстро, огибая остальных. Помогает ей вновь надеть шубку белую, держит туфли серебряные, пока она берцы надевает. Снова идёт с ней по заснеженному Китежу к её дому. Она снова открывает дверь, поднимается на ступеньки, но руку его не отпускает.
«Останься, Мстислав, пожалуйста останься, я не могу, тошно без тебя. Прости меня, пожалуйста, прости.»
Слова на языке крутятся, но она лишь на носочки встаёт и нежно целует его в щеку.
— Рыцарь ведь должен получить свою награду, да? — она усмехается и разворачивается быстро, чтобы он не заметил непрошеную слезу. А он заметил.