IX
Лиса развалилась на стуле, внимательно смотря на свои длинные алые ногти в железе. Происходящее вокруг мало её беспокоило, а крики безумца, от которого отчаянно воняло страхом, не затрагивали её разум. Василиса была облачена во всё чёрное, длинная коса, завязанная алой лентой, перекинута через плечо. ярко-красная помада за время боя даже не смазалась. Ей было скучно, и скуку эту скрывать не удавалось. Уже полгода как она княжеский дружинник. Полгода как она убивает за князя, пытает за князя, делает разную чёрную работу, марая руки в людской крови. Этого фанатика она притащила ночью за шкирку. Он один из главных, и им очень нужна информация. В помещение был Скуратов, который сейчас и клещами вырывал эти дикие крики, несколько других воевод, княжеские дружинники и сам князь. Горисвет недовольно хмурился. Информации им удалось выудить мало, слишком уж фанатик хорошо обучен. От очередного крика Лиса поморщилась.
— Хватит. — кто-то бросил на неё недовольный взгляд, Мстислав не надолго остановился, вопросительно смотря на неё. Он знал своё дело, знал, как пытать людей, чтобы они умирали в агонии, знал, как оставлять за собой лишь изуродованные трупы.
— Он умрёт раньше, чем ты выпросишь у него всё. — Василиса мягко улыбнулась, бросив снисходительный взгляд на бывшего, который так ненавистен был ему, а после глянула на дядю, спрашивая разрешения. Тот коротко кивнул.
Встав со своего стула ловко, словно кошка, Муромцева прошла к столу, на котором были разложены различные пыточные инструменты и вода с целебным зельем. Взяв кружку, она вернулась к пленнику, который испуганно смотрел на неё во все глаза. Он ещё слишком хорошо помнил железные когти в своей спине. Отодвинув Скуратова, она присела на корточки перед безумцем, обескураживающе улыбаясь, открывая ровные белые зубы.
— Пей. — и он стал пить послушно, ведь другого ему ничего не оставалось. Никто не видел, как Лиса вылила сыворотку правды Дары к лечебному зелью, ведь это было незаконно, учитывая, что этот вид влюблял выпившего в хозяйку, которая давала его, делая человека рабом. Поднявшись, девушка убрала кружку, убедившись, что безумец выпил всё до дна. Она представляла, что сейчас творится в его голове. Он полюбил ту, что клялся убить. Полюбил ту, чьи когти хищно впивались в его мягкую плоть. Полюбил ту, что ненавидел больше жизни. И ничего с этой любовью сделать не мог.
С громким визгом металлических ножек по полу она подтащила стул, и поставила его напротив фанатика. Всё это было представлением, в котором Василиса играла главную роль. Она докажет, что уже давно не маленькая девочка. Докажет в сотый раз, что стоит своего места. Докажет, что не зря её нужно бояться. Вальяжно усевшись, она снова улыбнулась, и, смотря на блестящее железо, задала вопрос.
— Так повтори, дорого́й, мы плохо расслышали, где же ваш главный сборочный пункт? Где вы получаете приказы? — едва заметным движением пальцев Лиса отпустила северные ветра, отчего в комнате сразу стало холодно и тихо. Потоки поползли к безумцу, проникая в его тело через поры, замораживая его изнутри. Тот дёрнулся, и недоумённо посмотрел на свою хозяйку. Зачем она так? Он ведь всё расскажет!
— Во Владимире! Все приказы мы получаем из Владимира, но есть и другие штабы. Они все находятся в районе золотого кольца. Суздаль там, Иваново, в конце концов. — они знали эту информацию. Также знали, что глупо спрашивать адрес главного штаба — никто не располагал такими сведениями.
— А адрес вашего главного штаба ты, как я поняла, не знаешь, да? Это очень-очень грустно. — она притворно опустила уголки губ вниз, показывая, как расстроена. Раб не угодил своей хозяйке. Но он должен! Безумец чуть не попытался вскочить, однако, северные ветра подбирались всё выше по ногам к сердцу.
— Даже если бы я знал, они бы сменили его! После каждого похищения кого-то вроде меня, они меняют адрес, бегут в другое место, окружают его защитой, которую создают ваши предатели!
— Наши предатели. Назови имена. Ты же знаешь имена?
— Прости, но я не так высокопоставлен, мне совсем нечего сказать тебе. — он выглядел уничтоженным. Снова не смог выполнить главную задачу своей жалкой жизни — не угодил своей хозяйке. Лиса цокнула языком.
— Но подожди! Я знаю, что есть ведьма! Даже несколько! И волхвы. Волхвов в предателях намного больше, но они не живут в этом месте. Это те, кто давно ушли отсюда.
— Хорошо. А что насчёт правительства страны? Оно знает о ваших действиях?
— Нет, никто не догадывается. Мы скрываемся так же, как и вы, ведь наши действия противозаконны, хоть и одобрены богом. — на последних словах Лиса поморщилась, а раб выпучил глаза. Он оскорбил хозяйку. Он не заслуживает жизни. Муромцева посмотрела через плечо на дядю. Тот кивнул. Им больше не узнать ничего. Он действительно не так высокопоставлен. Зато, теперь они уверены в местах, которые нужно уничтожить. И знали, что правительство страны окружено неведеньем. Вставая, она снова легко махнула кончиками пальцев. Весь воздух вышел из лёгких её раба, и он стал задыхаться. Он пытался схватиться за горло, но руки были прикованы. Он бился в конвульсиях, и тогда она подарила ему воздух, а после забрала его вновь. И так снова и снова.
— Василиса! — девушка резко обернулась, смотря на дядю, а после лишь пожала плечами, и повернулась к жертве, забирая его дыхание в последний раз. Она ловила его взгляд, когда он умирал. Она поймала его предсмертную молитву перед тем, как он замолк навсегда.
***
Из тёмной комнаты все ушли. Остались только Мстислав, Василиса, и труп, на который она лениво посматривала, иногда переводя взгляд на Скуратова. Тот заговорил первым.
— Ну, садистские наклонности ты потешила, это я одобряю, а что мы узнали из того, чего не знали раньше? — он на край стола опирается, руки на груди скрещивает и смотрит на Муромцеву недовольно и устало.
— Ничего! Зато весело-то как было! Тебе не понравилось, милый? Я думала ты любишь мучения, трупы, смерть всем фанатикам, нет? — Лиса щурится, всматривается в его лицо, пытаясь выбить из него эмоции. Голос у неё медовый, однако режет пуще стали.
— Представляешь, милая, вот с детства тащусь, когда у меня игрушки отнимают, особенно так быстро! Он мог ещё суток трое протянуть, ну так, навскидку. — Скуратов отвечает ей в той же приторной манере, не поддаваясь на игру, которую Лиса так стремилась устроить.
— Может быть, и мог, но ты же не делишься! Хоть бы раз позвал бы, но нет, всё моё и моё. Ужасное собственническое чувство. — она недовольно, картинно цокает языком. Звук этот Мстю бесил, и она знала это прекрасно, потому растягивает момент как сладкую патоку.
— Я тебе что, вид закрывал, дорогая? Лучший обзор предоставил, могла бы просто шепнуть, что хочешь развлечься на глазах у дядюшки, который всё ещё считает тебя хорошей девочкой. — он глаза чуть не закатывает, смотрит в сторону, однако её взгляд нестерпимо жжёт ему лицо. Губы.
— О нет, что ты, я и есть хорошая девочка! — Василиса руками всплёскивает, продолжая представление. — Или ты думаешь иначе? Если так, то аккуратнее, я же могу обидеться ненароком! — голосом она владеет в совершенстве, интонации меняя раз за разом. В мягкой приторности звука уже слышна лёгкая угроза.
— Мы твои обидки проходили уже, Лисонька, мы их уже столько раз проходили, что Китеж заебались заново отстраивать! Нет, если хочешь, можем, конечно, и повторить, хули нет-то, у меня как раз спина зажила. — он не выдерживает, смотрит в её глаза зло. Она раздражает, мешает, бесит его. Ведь расстались, должна бы отстать, так нет же, изводит его постоянно.
— Ха! Попрошу, заебались его отстраивать, как изволил выразить ты свои мысли, после твоих безумных попоек. Вот же беда то, сколько питейных изничтожил, даже невинного забил. Боюсь представить сколько Люторад отдал. Да ну не суть, к чему всё это? Не уж то тебя задела моя маленькая шалость? Мстислав, ну ты же взрослый мужчина, нужно уметь вовремя уступать маленьким хорошим девочкам, и подобных инцидентов более не повторится! — мягко она стелит, да вот только слушать её себе дороже, надо бы уже уйти, не отвечать, но Скуратов не останавливается.
— Солнце моё, заебались его отстраивать раньше, когда ты, чуть что, изображала из себя грёбанную повелительницу штормов и крушила дома, что там те питейные. Я тебя умоляю, отремонтировали же на халяву, потом весьма отца благодарили. Твои маленькие шалости задевают твоего большого и умного дядю, обращай ты на него чуть больше внимания, уже поняла бы, что он тебе верит далеко не так, как раньше, зачем же ты палишься? Хочешь крови — так скажи, повторим поход на Иваново, так и быть, уступлю пленников. — ну же, Лиска, попадайся в сети, пойдём в самое месиво, где спесь из тебя всю выбьют за секунду, соглашайся, дорогая.
— Ох да ладно, шторм? Я? Было то всего пару раз, да досталось лишь нашим домам. Причём моему сильнее. Ну и к чему такие высокопарные слова сейчас? — Василиса дёргает плечом, встаёт со стула, подходит ближе к Скуратову, аккурат напротив останавливаясь. — А вот мои отношения с дядюшкой тебя совсем не касаются. Будь ты чуть проницательней, то понял бы, что шалости мои совсем дядюшку не задевают и оговорены они заранее, а вот больших и строгих воевод они трогают. Хотя, о чём это я, у тебя же эмоциональный фон уровня пенёчка! — она ухмыляется от сравнения непроизвольно, вспоминая, кому же именно свои чувства отдала, — Но за приглашение спасибо, очень рада, что, не смотря на наши мелкие разногласия ты готов делится тем немногим ценным в твоей жизни. — Лиса пальцами проводит по его груди, поправляет воротник чёрной рубашки, улыбается нежно. Змея перед броском, не иначе. — Заговорилась я с тобой, Скуратов, а ведь мне ещё обсуждать маленькие шалости, зубы скалить на других, когтями царапать нервы. Захочешь ещё раз столь душевно поболтать — всегда пожалуйста, ты прекрасно знаешь где меня искать. — стрибожья дочь уходит быстро, разворачиваясь. Она по коридорам несётся, а в горле першит хохот, грозящий с языка сорваться. Чёртов Скуратов, доводит, сука, до безумия.
***
— Ты думаешь, что я провалю задание? — голос сквозит раздражением, а лицо исказила усмешка. Василиса дядюшку осматривает с головы до ног, а после кидает взгляд ему за плечо, всматриваясь во тьму, где стоит тот, кто эти глупые мысли ему в голову подкинул. Мстислав не хочет, чтобы она отправлялась прямиком в логово врагов. Не хочет, чтобы она рисковала. Знает, что в принципе, они смогут справиться и без неё. Но это Лиса. Лиса, воспитанная им самим. И он знает, что она будет цепляться за любую возможность устроить кровавую баню. Знает, что ей всё ещё хочется доказать, чего она стоит. Но она порывистая, импульсивная, не контролирует себя ни разу. Она либо произведёт фурор, либо провалит всё к херам.
— Глупости всё это! Я справлюсь, ну же, мы договаривались! — у Мурмцевой голос становится тоньше, протяжнее, просящим. Она глазки строит невинные, и князь не устаивает, устало кивая. План ведь готов, к чему тогда искать замену? Лиса ликующе улыбается тьме.
***
— Не смей молчать, когда с тобой разговаривают! — мужчина с крестом на показ замахивается, ударяет девушку тыльной стороной ладони, а у той голова дёргается в сторону. Василиса кровь проступившую сплёвывает на пол, поднимает взгляд медленно. Она момент этот запоминает в деталях, чтобы потом крутить его в мыслях, как косточку от вишни, когда мякоть уже съешь. Дочь Стрибога издевательски улыбается, за что получает очередной удар. Кажется, Мстислав задерживается? Муромцева начинает заливисто хохотать, пока окружающие её фанатики напрягаются недвусмысленно.
— Ну что же вы хотите знать, а? — она щурится издевательски, смотрит прямо в глаза их главному. Он к ней и пальцем не прикоснулся, и выглядит чуть отстранённо, будто ему всё равно на происходящее. Он даже плечом не ведёт, лишь кидает взгляд на одну из своих шавок, которая сразу голос подаёт.
— Мы хотим знать, где Китеж. — шавка смотрит на неё с вызовом, но её взгляда не выдерживает. Лиса не просто смотрит, она ледяным ветром проникает в душу, взглядом уничтожить всё там пытается, обратить в ничто.
— Я не знаю. — ей даже не нужно врать, она ведь и правда не знает. Китеж просто... Существует. Никто не знает его координат, никто не знает рядом с какими городами он находится. Он просто есть. И всё.
— И как же вы туда попадаете? — голос у шавки с издевательскими нотками. Глупый, ты же всё знаешь, чего ж медлишь с главными вопросами?
— Через лес. Вы же знаете это всё, к чему цирк? Я ж рыбка крупная, ну же, я верю, что и вопросы у вас интереснее для меня будут. — Лиса хорохориться, подбородком кивает главе снова. Её за дерзость кулаком в живот бьют, отчего она жадно хватает воздух ртом.
— Ну если ты рыбка крупнее, то давай скажи, как ваш драгоценный городок защищается? Вернее сказать, чем? — Василиса и бровью не ведёт. Она знает ответ на этот вопрос с тех пор, как стала княжеской дружинницей.
— Да ну как-как, заладили! Ничего интересней нет? Лесом и защищён, ну. — она жмёт плечами так, словно приставучую муху отгоняет. Китеж защищает Алатырь, спрятанный под деревом на главной площади города.
— Если ты такая крупная рыбка, так почему же попалась? Глупо пропалилась, сидишь сейчас, выёживаешься как можешь, а, Василиса? — у главы голос оказался осторожным, вкрадчивым. Он впервые ей в глаза смотрит, и она ёжится под этим взглядом. От него веяло древним безумием и жгучей ненавистью.
— Ты ведь можешь и не отвечать, княжеская племянница. Я и так всё знаю. Ваши волхвы да ведьмы под пытками ломаются ужасно быстро, с ними скучно, но языки у них подвешены хорошо. Вопрос времени, когда эту вашу загадочную защиту сломают ваши же люди. Вопрос времени, когда мы войдём в город и уничтожим каждую тварь, омрачающую лик господний. — Лиса дёргается от этих слов, плюёт ему на ботинки, а он размашисто бьёт её по лицу. Сука.
— Эх, ребятки, это всё конечно хорошо! Но вот только вы всё же просчитались. Не зря же я княжеская племянница, более того! Дружинница! Вы связали меня по рукам и ногам, вот только ветер мне и без загадочных движений рук подчиниться может. Плохо вы мою магию распознали. — Василиса носом плавную косую линию чертит и у окружающих из лёгких со свистом выходит воздух. У всех, кроме главного. Его она оставит напоследок.
— Бум. — она дерзко улыбается, и где-то вдалеке слышен дикий треск.
— Что? Что происходит? — главный кидается к выходу, но северный ветер ледяными пальцами придерживает его за шиворот.
— Ты прав, не могла же я вам так легко даться. Бум! — дверь разламывается в серёдке, разлетается кусками в стороны. У Мстислава горящие цепкие глаза, которые пролетели мигом по валяющимся бессознательным телам, застывшему мужчине, и Лисе, которая была крепко привязана к стулу.
— Ну? Может, всё-таки развяжешь? — девушка снова дёргается. У неё затекли ноги, ноет лицо, горят рёбра.
— Когда-то ты любила подобные игры. — Мстя едко усмехается и не спеша ножом режет путы.
— И сейчас люблю, дорогой, вот только дома. — Василиса улыбается в ответ, трёт запястья, принимает своё любимое оружие из рук бывшего. Игра закончилась, начинается дело.
***
Она проигрывала, отчаянно проигрывала, оставшись одна. Силы заканчиваются, а подмоги не будет. Она платит за свои ошибки. Слишком много возомнила о себе, пора бы вернуться с небес на землю. Василиса мчалась всё дальше сквозь вековые стволы, уводя за собой безумцев. В лесу-то с ними поквитаются, в лесу у неё больше шансов. Перекидываясь то в орла, то обратно в человека, она путала им следы, заставляя напрасно тратить патроны. Лёгкие горят от отчаянного побега. Казалось, деревья рядом изменились, а почва стала другой, не такой, как в простых людских лесах. Позади внезапно раздались крики фанатиков, стрельба, и визг невиданных ей существ. Муромцева выбежала на поляну, и возвела перед собой щит, внимательно вглядываясь в темноту. Звуки смерти раздавались то тут, то там ещё несколько минут, а после всё затихло. Ей стало страшно. Безумно страшно. Ещё раз обернувшись, она встретила тварь. Неведомую, но такую знакомую.
— Ты привела сюда безумцев. Мои братья и сёстры погибли. Чем отплатишь за свою ошибку?
— Это не Китежский лес.
— Лес един, неважно, где ты ему причинила боль, у леса одно сознание.
— Мне больше нечего тебе отдавать. Я всё отдала тогда.
— Врёшь. Ты не отдала, ты избавилась. Глупая, глупая зазнавшаяся девка. Лес добром всегда был для тебя, а ты? Нельзя уповать на лес, не спрашивая его воли.
— Я не знала, что всё так выйдет.
— А должна была. Не нужна лесу твоя любовь. Забирай всё без остатка, и уходи, пока можешь, Василиса. — Муромцева даже не успела дёрнуться, как сухая ладонь твари коснулась её, а внутри словно что-то лопнуло. Она снова моргнула. Всего на долю секунды закрыла глаза, а рядом уже никого не было. Только тишина. Лиса упала на колени от боли. На глазах выступили слёзы. Всё то, чем она, казалось, переболела, настигло с новой силой. Предательство, дикое безумное предательство. Она в деталях помнила, как жарко целовал он другую, как подминал её под себя. Она помнила его улыбку, когда вместе нашли первыми цвет папоротника. Помнила его признание в любви там, в Иваново. И помнила свои чувства.
— Сука, сука, СУКА! — она кулаками била землю, рыдая. Нет, она не может спустя два чёртовых года снова страдать по нему. Она не должна! Но Лиса словно проживала свою жизнь заново. Затянувшаяся пустота горела яриловым пламенем, заставляя кричать, срывая глотку. Она помнила неловкость в ту чёртову её священную ночь. Помнила дикий взгляд после его обращения, помнила их первый секс, когда было больно, но безумно горячо. Помнила синяки, оставленные им его губами по всему её телу, которые явственно говорили, чья она девушка. Помнила его губы, горячие, сухие, так волнующие её сердце. И помнила, как эти губы говорили, что больше не любят её.
— Я не должна его любить, но сука, почему я так люблю! — ей было больно, она злилась. Поразив лес ещё одним яростным криком, она взмыла вверх беркутом, срывая птичью глотку воплем.