VIII
У Василисы план на вечер предельно простой, ясный до невозможности. Придумать с кем скоротать ночь, или напиться так, чтобы просто уснуть без каких-либо мыслей. А можно было бы и совместить. Её мысли углями жгут воспоминания, как он танцует с ней, как взглядом прожигает, как усмехается и отказывает. Раз сука за разом. Как она на совет является в одном чужом пиджаке, явно его провоцируя, как он выпроваживает её, как ядом они плещут. Лиса делала всё, чтоб не думать о нём. Просто забыть, а нет, не выходило, потому что он всегда незримо рядом был. Именно в такие моменты Муромцева понимала, насколько Китеж мал.
Дверь любимой питейной приятно поскрипывала, а когда Василиса внутрь скользнула, тёплый воздух мягко принял её в свои объятия. У неё на устах улыбка сразу появилась добрая, будто она вернулась в долгожданный дом. Она порхнула к бару, заказывая любимую мягкую вишнёвую настойку с мёдом, вот только слух резанул девичий смех. Притворно игривый, задорный, соблазняющий. Таким пользуются дешёвые девки, которые играют плохо. Лиса кубок свой принимает, делает пару глотков, разворачивается на пятках, и смотрит в зал, выискивая глупую девицу. Вот только находит она её в объятьях объекта своей ненависти. Красивая, очень красивая, да мыслями, видимо, совсем дурная, раз полезла к нему. Василиса смотрит, как его пальцы грубо сжимают мягкие бёдра, как носом он проводит по оголённой шее, как целует чувственные полные губы, и поклясться могла, чувствует сама эти прикосновения. Она смотрит на следы помады розовой на его смуглой коже. Смотрит, как девка тянется. Смотрит во все глаза, пока не натыкается на волчий взгляд, и только тогда уходит быстро, едва дверью не хлопнув громко, сдержав себя в последний момент.
Сука блядская. Блядская сука. Убить бы нахуй, убить, чтоб не мучал. Лиса шагает быстро, а кровь закипает стремительно. Она кулаки сжимает крепко, длинными ногтями раня ладони. С у к а. Девушка вскрикивает, руку вскидывает, отчего неаккуратно стоя́щая бочка, благо что пустая, валится. Бесит дико. Уж лучше б сдох на одной из своих безумных вылазок. Она искренне не понимала, почему Мстислав так волнует её. Она отдала свои чувства к нему всё, абсолютно всё, ни капли себе не оставив, как же он умудрялся так сильно тянуть к себе? Почему цепи блядские никак не рвутся? Почему она ночами думает лишь об отказе, и крутит мысль о том, что он её не любит больше? Почему он вызывает это ебучее пламя, сродни безумию? Почему она так хочет его? Для чего? Чтоб убедится в себе прошлой? Чтоб ему было больно? Василиса не знала, не могла и не хотела отвечать на все эти вопросы, что липли к мозгу. Она по полю идёт, а каблуки в земле тонут. Она кричит, нервничает, отчищает их быстро, обратно в город возвращаясь, особо не обращая внимания на порушенные лавки.
— Лиса? — голос окрикивает девушку мягко, даже нежно как-то, вот только в карих глазах похоть горела недвусмысленно. Василиса улыбается губами алыми мягко, неуловимо фактически, смотрит на парня, в сети свои ловя мгновенно, и останавливается, локон на палец накручивать начиная.
— Приветик, — это его пиджак на ней всё ещё красовался, он был с ней вчера ночью, и от него она сбежала утром, так и не найдя в беспорядке своего платья.
— Куда-то торопишься?
— А ты хочешь меня проводить? — она ближе подходит, кончиками пальцев проводит по телу, скрытому рубашкой, и смотрит всё в глаза внимательно.
— Конечно же.
— Тогда пошли! — она за ладонь его берёт и тянет за собой, шаг прибавляя. Представление началось.
В питейную они в обнимку заходят. Лиса жмётся к нему, тепло вбирая, потому что холодно ещё было на дворе. Целует в щёку, отправляя за напитками, а сама в угол тёмный садится, аккурат напротив Скуратова. Он смотрит на неё мельком, девку свою всё обнимая, а Лиса улыбается коротко. Парень к ней с кружками подходит, рядом садится, а она к нему ловко на колени падает, смеётся звонко, заливисто. Так девушки смеяться должны, которые в игру решают играть. Она ногу на ногу закидывает, напиток пригубляет, улыбается кротко, чувствуя, как ладони по ногам её гладят. Народ не надолго затихает. Не критично, большинство на парочки, что сидят в разных концах зала, даже внимания не обращает, но многие помнят, что было прошлой зимой, когда ярилово отродье и стрибожья дочь расстались. Некоторые знают, как их стычки проходят. И сцена подобная их напрягает, заставляет отвлечься от хмельного.
— Златослав, а сходи-ка ещё за напитками.
— Златодан.
— Злат. — она улыбается ему нежно, в губы целует, встаёт проворно, следя за своим спутником, внимания совсем не обращая на так интересующие её волчьи глаза.
Она сидит в этих пошлых объятьях полчаса, а может и час. Она целует Злата в шею, в губы, улыбается призывно, а помада всё не стирается. Его руки гладят её по спине, от чего она прогибается кошкой, проходят невзначай по шее, по разрезу, по талии, по оголённым ногам. Он выпил уже достаточно, а вот Лиса была поразительно трезва. Пальцами своими он по внутренней стороне её бёдра ведёт, ноги мягко раздвигая, оглаживая бархатную кожу. Шепчет что-то на ухо, а она послушно садится удобнее, держа в одной руке кубок, локтём упираясь в стол, а другой перебирая волосы русые. Он пальцами своими нежную плоть раздвигает, играет, нажимает, внутрь проникает, а Лиса дышит сдавленно, стон сдерживая, лишь пригубляет настойку с вишней, и смотрит на другой конец зала, встречаясь с угольными глазами, улыбаясь безумно. Он всё двигается внутри неё, а она контакт с волком зрительный не разрывает, дышит порывисто, играет роль свою. Знает ведь прекрасно, что волк всё чует. Знает ведь прекрасно, что Мстислав понимает, что руки Злата делают под столом. Знает, что это каплей было последней её часового представления, а потому спрыгивает с колен парня проворно, руку его берёт, пальцы облизывает, встаёт, тянет Злата за руку и усмехается дико, слыша, как на другом конце зала скрипят ножки стула о пол. Довела. Добилась своего.
Она отскакивает в мгновение, чуть в стол не врезаясь, когда Мстислав ударяет Злата по лицу, чтоб её саму, суку блядскую, не прикончить. Она за руку дёргает девку Скуратова, не позволяя ей влезть. Красивая, жалко если убьёт в порыве гнева своего. Она дёргается от крика этой ненормальной, и запястье её силой сжимает, к себе привлекает, обнимает успокоительно, пока Злат пытается отбиваться, пока кричит что-то. Она улыбается безумно, видя кровь, что по полу расползается, гладя девушку по волосам. Василиса отступает послушно, когда глупцы порываются оттащить разъярённого зверя от едва дышащего парня. Она в губы девушку растерянную целует смачно, когда расхристанный Мстислав встаёт и смотрит бешено на неё. Она за руку того хватает и убегает в суматохе на улицу, хохоча.
— Сука. — голос его на шипение больше похож. Он руку свою вырывает, а она смеётся громче только, едва одёргивая пиджак.
— Да замечательное же было представление.
— Охуительное, ничего не скажешь. — Лиса плечами ведёт и улыбается загадочно. Они идут тихо, ни о чём не говоря. Она руки на груди скрещивает, ёжась зябко, потому что май на дворе, вечера холодные до жути. Он смотрит на неё бешено, и подходит ближе, тёплом своим окутывая. Не сговариваясь, идут в сторону её дома. Ведь лучше проводить непутёвую от греха подальше, да?
Уже у дверей Скуратов уходить собирается в который раз, но Василиса крепко впивается в его запястья.
— У тебя лицо похоже больше на один большой синяк. Обработать надо.
— Сам справлюсь.
— Ой не ври мне, а. Знаю, как справишься. Умоешься может быть, а про обработку и думать не будешь. — она тянет его за собой силой, в дом против воли затаскивая, и на кухню ведёт, на стул усаживая. Встаёт на носочки, отчего пиджак скользит по телу вверх, достаёт аптечку, ставит её на стол, открывает, плещет на вату зелье, садится Мстиславу на колени, и ведёт ватой по разбитому лбу, а после скуле. Она двигается ближе к нему, её дыхание мягко кожу разгорячённую холодит. Она обрабатывает всё старательно, губу задевая мягко, отчего тонкая струйка крови, кажущейся чёрной в ночи, стекает по подбородку.
Василиса смотрит ему в глаза хитро, резко прижимаясь телом своим к его, слизывая блядскую кровь, отстраняется на мгновение, смотрит на него и в пожар тягучий погружается, своими губами в его вцепляясь. Она ловит этот момент жадно, остервенело, пальцами в волосы забираясь, рукой по оголённой груди ведя. Он за волосы её жёстко отстраняет, смотрит по волчьи.
— Ну почему нет, Мстя? Я же ч у в с т в у ю, ты хочешь этого, почему нет?
— Потому что не люблю я тебя, Лиса. Хватит глаза мозолить, только жить мешаешь. — он встаёт резко, так что девушка чуть не падает, но она устаивает, пальцами в столешницу вцепляясь с силой.
— Будто чувство для тебя значат что-то. Всего секс на одну ночь, у тебя же иначе и не бывает! — голос яда полон, а в глазах шторм резвится. Было слышно, как за окнами разгуливаются северные ветра.
— С тобой бывает. — он уходит быстро, и одному Ярило только ведомо было, как сын его сдержался, не остался. Как не добавил ещё один проёб свой к тысячи других.
***
Лиса взглядом скучающим водит по стенам, отмечая мелкие трещинки, несовершенства отделки, постаревшее дерево. Ей происходящее было совсем неинтересно, но, как послушная княжеская племянница, она вновь пришла на собрание, хоть и знала, что Мсти здесь сегодня не будет, а значит, и представление откладывается на неопределённое время. Рядом дядя говорил с каким-то очередным старым воеводой, уточняя что-то по разведке, а Муромцева от скуки стучала железными когтями по столу, оставляя на нём очередные мелкие зарубки.
Уже несколько недель она играла в новую игру медленно, одну за одной, перебирая игрушки, девушек Скуратова. Она улыбалась им нежно, мягко, оставляла касания невесомые совсем поначалу, дыханием своим касалась шей, измазывала красной помадой нежную кожу, снова и снова. Она метила их, сжимала плоть податливую, оставляя отметины, наматывала волосы длинные на ладонь, и усмехалась от проведённой в голове параллели с бывшим. А может, и похожи они, хоть в чём-то. Но теперь главной была она. А девушки эти лишь только велись, поддавались, таяли в её ладонях, стонали так тонко, что Василиса сама была готова кончить от этого, потому что наслаждение от звуков было незабываемым. Они все насквозь пропитались Лисой, её запахом, её духами и терпким вкусом вишнёвых сигарет и зернового кофе. Василиса кружилась в калейдоскопе женских рук, лиц, объятий, в каждое падая с головой, принимая и отдавая. Она знала, что Мстислав учует её. Знала, что он обязательно увидит разводы алой помады на тёплой коже внутренней стороны бёдер.
От водоворота воспоминаний внизу живота медленно расплывался огонь, а коленки так и сжимались крепче, однако, из приятных мыслей Василису выдернул грохот дверей. Она нехотя повернулась на звук, и, увидев вошедшего, лениво, нарочито медленно по хищному улыбнулась. Скуратов, как обычно, даже не бросил взгляда на неё, не поддаваясь провокации, а вот она свой в него упёрла, рассматривая его сверху донизу. В спутанных волосах проглядывались сухие веточки, лицо по обыкновению ничего не выражало, хотя он чувствовал, наверняка сука чувствовал, её взгляд. На коже всё ещё бисеринками блестели капельки воды. На шеи не было видно кровавых засохших разводов, но Лиса знала, что они есть под наспех надетой рубашкой. Вон, выглядывает маленький кусочек из-за плотной чёрной ткани. Кровь всегда тяжело отмывать, особенно засохшую. Она в кожу въедается, пробивается в поры, и остаётся грязными следами, чтобы каждый знал, кто перед ним. Убийца, ебаный убийца. Свою то ведь всегда отмыть как-то легче, Василиса не раз это замечала. Взглядом она доходит до рук, и видит, как старались их отмыть, да вышло как всегда херово. Под ногтями расплылась запёкшаяся кровь, на грубых пальцах, в заломах, оставались грязно красные линии. Лиса смотрит на его руки, и вспоминает, как проворно эти пальцы крутят играючи нож. Вспоминает, как эти пальцы ловко входили в неё. Она вздыхает порывисто, а Мстислав наконец ловит её взгляд и усмехается, по-волчьи ведя носом. Сука, блядская яриловская сука.
Она совсем не слышит, что происходит вокруг, с каким отчётом пришёл Скуратов, она лишь хочет выбежать скорее на воздух, чтобы северный ветер принял её в свои объятья, закрутил, забрался в волосы, ероша их, привычно схватил за руку, невидимым браслетом на ней оставаясь. Ей хочется куда угодно, лишь бы получить разрядку, лишь бы Мстя не уловил ноток отчаянья. Когда всё заканчивается, Муромцева понимает это не сразу, но лишь только взгляд у неё проясняется, она локтями острыми прокладывает себе путь средь небольшой толпы и выскакивает в коридор, где за предплечье её хватают пальцы, которые физически могли бы обжечь, да вот только они уже. Об яриловский огонь редко опаляешься дважды.
— У меня есть для тебя подарок. — Лиса хмурится, но не вырывается, покорно в сторону отходя, позволяя себя увести вниз по лестницам.
— Если так слаба твоя память, то спешу напомнить, что День Рождения у меня в ноябре. — на её алых губах улыбка расплывается, а сама она всматривается в когда-то родные черты лица. Сейчас же она их не знает совсем. Не помнит.
— Но ведь я тебе ничего не подарил? Как знал, что выйдет момент получше. — у него не глаза, а вязкий гудрон, пачкаешься во взгляде этом ощутимо, и знаешь, не отмыться вовек, а она смотрит, тонет в раскалённой массе с улыбкой, раз за разом поражение принимая.
Они останавливаются на нижних этажах острога, куда редко заходят даже княжеские дружинники. Мстислав по-хозяйски дверь открывает, заходит внутрь, а Василиса на пороге останавливается, привыкая к сумраку. Скуратов толкает к ней кого-то резко, и этот кто-то дрожит весь. Лиса ловит хрупкое тело, обнимает, прижимая ласково, невесомо проводит по светлым кудрявым волосам, едва касаясь кожи кончиками когтей. Василиса бровь изгибает вопросительно, смотря на Мстислава, а у того не лицо, чисто волчий оскал.
— Как подарочек? — у него голос вкрадчивый, пробирается сквозь уши, да уходит в кости, заставляя дрожать. Вот девушка в её руках дрожит сильнее, а Василиса усмехается. Она отстраняет от себя неизвестную, убирает мягкими движениями локоны, что к лицу прилипли, смотрит в глаза голубые, и затягивает её в них безвылазно. Она красива, словно ангел. Её хочется до дрожи в коленках.
— Этот большой, злой волк тебя обидел, да? — Лиса снова едва касается бархатной кожи, прижимая девушку к себе, и хитро смотрит на Мстислава. — Не бойся, со мной ты в безопасности, я защищу тебя. — Скуратов смехом чуть ли не давится на этих словах, но Лиса тихо шипит, прижимая дрожащую ближе. От неё пахнет ладаном и мёдом. — Как тебя зовут?
— Лида. — у неё голос дрожит так же, как и она сама, но Василиса была готова провалиться в этот звук, измазаться им физически. Она боялась даже представить, как стонет эта пташечка.
— Дочка священника. — Мстя ухмыляется не двусмысленно. — Решил, что если будет своя, то меньше будешь трогать чужое.
— Когда-то у нас всё было общее. — голос Василисы уже чуть отстранённый, она волосы пальцами перебирает, и дивится мягкости. Будто подушечками она шёлк сжимает, а не прядку.
— Когда-то. — звук скорее на рычание походил, но Лиса лишь глянула лениво, и усмехнулась. Глупый, это же её не остановит совсем. Лишь только раззадорит.
— Ты останешься? — она носом в волосы зарывается, проводя ладонью по спине своей новой игрушки, отмечая, что та лишь в хлопковой сорочке.
— Уж увольте. — он выходит, быстро, но Василиса успевает кинуть последние слова.
— Не волнуйся, я ещё устрою тебе подобное представление, может даже с твоим участием, если пожелаешь. — ответом ей была громко хлопнувшая дверь.
Лидия дрожит, она сжимается от каждого Лисиного вздоха и слёзы совсем не сдерживает. Ей страшно, безумно страшно, и хочется домой. Или чтобы закончилось всё. К чему её мучать дальше? Василиса отстраняется, закрывает дверь на ключ, и вновь оборачивается к дочери священника, рассматривая её, изучая. Лида этот взгляд каждой клеточкой оголённой кожи ощущает и дрожит сильнее. Что же дальше? Она её убьёт?
— Отпустите меня, пожалуйста, мне хочется домой. — она знает, что это глупо, жалко, и плачет от собственной беспомощности. Лиса рывком приближается, аккуратно лицо девушки за подбородок приподнимает, целует её скулу, медленно поднимаясь вверх по щекам, собирая слёзы губами, оставляя алые следы.
— Ну что ты, не плачь, не бойся. — Лиса в глаза Лидины вглядывается, а та косится на когти, что так близки были к нежной коже, которая кровоточить могла начать от неловкого прикосновения. Муромцева взгляд этот ловит, поспешно стягивая железо, убирая в карманы.
— Видишь? Тебе не нужно страшиться меня, я хочу для тебя только лучшего. — она волосы светлые откидывает на спину, невзначай касаясь шеи, проводя по чувственным изгибам. Лида едва не дёргается от мурашек, что вгрызались в кожу у шеи и медленно ползли по позвоночнику. Руки у этой девушки льдом были, не иначе.
— Если вы хотите лучшего, то просто отпустите. — Лида смотрит в глаза её робко, пытается понять, что же дальше, к чему готовиться? Чего страшиться? Смотрит и вязнет в штормовом небе. Она фактически ощущает запах грозы, чует разряженный воздух, но поток её обманывает, обвивает ноги, и кажется, что она на севере диком.
— Если ты и отправишься домой, то только по кусочкам в деревянном ящике, да и некому тебя будет встретить. Большой злой волк наверняка порешил всю твою семью, а на месте дома родного кострище теперь зияет. — у Лиды от ужаса глаза расширяются, она дёргается, но Василиса её за руки легко удерживает, смотрит прямо в провалы зрачков, и улыбается нежно совсем.
— Но тебя эта участь не постигнет, слышишь? Я Лиса. — она отпускает её, руку протягивает, словно для знакомства, и Лида неуверенно её пожимает, смахивая выступившие слёзы. Она всё ещё дрожит. Её всё ещё жутко и холодно. Василиса замечает это, обнимает её, и идёт к кровати, забираясь на неё с ногами, заставляя Лидию сделать то же самое. Конечно, кроватью эту широкую скамью с тонким матрасом назвать было тяжело, но это она исправит быстро. Но позже.
— Лида, посмотри мне в глаза. — девушка снова смотрит в небо хмурое доверчиво. Послушная, хорошая девочка. Лиса обводит пальцами контуры лица, гладит скулы, подбородок, едва ощутимо касается нежно-розовых губ, которые искусаны были. Она ведёт ладонью по её шее, плечам, рукам, медленно переходя на ноги, едва заметно задирая ткань. Лида замерла вся, ей даже дышать стало страшно, но она лишь послушно смотрела своей пленительнице в глаза, пока россыпи мурашек выдавали её с головою.
Василиса улыбается, ближе двигается, наклоняется так, что расстояния между ними исчезло совсем. Лида всё ещё смотрит в почерневшие глаза, соскальзывая взглядом на алые губы. Лиса целует её аккуратно, нежно, не настойчиво. Она нетерпеливо ждёт ответа, и получая его, отстраняется.
— Ты же понимаешь цену нашей хорошей дружбы, да, Лид? — Лисины руки снова скользят по плечам девушки вверх, а после двигают её ближе. Лиде страшно, но она сглатывает комок в горле, и неуверенно кивает.
— Милая, я совсем не хочу давить на тебя, ведь впереди у нас так много времени, но прости, удержаться слишком сложно. — Василиса усмехается, подаётся вперёд, целует рьяно, остервенело размазывая алую помаду. Она прижимает Лиду ближе, ещё ближе, касаясь её своим телом. И девушка отвечает ей. Неуверенно касается тонкой шеи, ведёт по рукам, зарывается пальцами в белёсые волосы. Её тонкие пальцы фактически достигают пуговиц кофты, но Мурмоцева, улыбаясь сквозь поцелуй, отстраняется, чуть качая головой. Она смотрит на дочь священника, у которой лицо вымазано алым, у которой губы припухли, а лямочка сорочки давно соскользнула вниз, открывая мягкое, податливое тело. Смотрит, и не верит взгляду.
Лиса целует её в шею, вдыхая запах мёда, медленно ниже спускается, целуя грудь. Стягивает наконец надоедливую ночнушку, рёбрышки пальцами пересчитывая, целует выступающие бедренные косточки, опускается на пол, на колени. Лида дрожит вся, а Лиса острую линию языком прочерчивает по бедру, ноги раздвигая. Касается розовой плоти, осторожно надавливая. Она слышит судорожный вздох, двигает языком, и ловит сладкий стон.
Из камер она вышла далеко за полночь с горящими, влажными глазами и ватными ногами.
***
Камера за месяц изменилась. Появилась кровать, светящиеся кристаллы стали ярче, в углу встал стол со стульями, а пахло не затхлостью, а духами и вишнёвыми сигаретами. Вот только света дневного в ней как не было, так и нет.
Лида лижет её послушно, ловит стоны, то замедляясь, то ускоряясь, заставляя Василису в пояснице прогибаться, запускать пальцы в россыпь светло-русых волос, вцепляясь в них с силой, отрывая, да подтягивая к себе. Лиса губы её облизывает, языком её языка касается, обводит его, целует её наконец, а Лида пальцами в неё проникает, двигается медленно поначалу, ускоряясь постепенно, заглушая стоны, грозящие сорваться на крик, своими губами. Лиса дёргается под ней, извивается, вырваться хочет, но Лида не даёт, удерживает фактически неощутимо.
Они лежат, всё переплетение рук да ног, и дышат тяжело. Волосы прилипли к спинам, влажным от пота. Лида мягко водит пальцами по её груди, опускаясь к рёбрам, животу и пупку, выводит узоры, видимые лишь её глазам.
— Лис, отпусти меня. Или выпусти хотя бы. Не могу я здесь, душно, влажно, нет солнца. Я солнца не видела месяц, а, может, и больше. Спаси меня, милая, ну пожалуйста. — Лида давно собиралась с силами, боялась реакции, а теперь смотрит в лицо, боясь уловить там ноты ненависти.
— Родная, ну ты же знаешь, я не могу. — Муромцева вздыхает тяжело, накручивая на пальцы прядки русые.
— Но ты же княжеская племянница! Или давай я перееду в твой дом?
— Чтобы ты сбежала? Разнесла весть о Китеже? Или же чтобы о тебе все-все узнали?
— Я не сбегу, я с тобой останусь, просто дай мне чуть-чуть свободы. — Лида смотрит на неё умоляюще, а у Лисы сердце щемит. И правда, может запереть её хотя бы в собственном доме?
— Может быть, я ещё подумаю. — Лида улыбается ярко, тянется к ней, и целует в губы, продолжая руками двигаться вниз.
***
Василиса кружится отчаянно, изгибаясь в одной ей известном танце. Движения у неё плавные, завораживающие, того и глядишь шагнёшь в костёр, подле которого танцует она. Лиса ритм чувствует не ушами, а каждой клеточкой тела, отчего выглядит всё безумно. Глаза у неё горят, словно не стрибожья кровь в ней, словно она не ледяная вся. Вокруг никого не было, кроме них двоих и костра, что языками своими отчаянно пытался до неба достать. Она нага, и не стесняется этого, лишь кружит, кружит, кружит. В волосах её — венок, умело сплетённый тонкими пальцами. По спине течет тонкая струйка пота. И ей всё равно, что ноги наверняка уже болят. Она танцует так, словно под ступнями не земля плодородная, а кости её врагов. Она танцует с упоением, отдавая дань отцу Мстислава. А он всё смотрит, вглядывается, стоя в тени, где нету света живительного пламени. Василиса останавливается резко, быстро, и дышит глубоко-глубоко, от чего грудь её вздымается вверх-вниз. Стрибожья дочь оборачивается, и ловит взгляд ярилова сына, а после улыбается алыми губами, как улыбалась, пока руки её сжимали сердце чужое, не его. Она проводит руками по своим плечам, груди, талии, бёдрам, и смотрит вызывающе. Сдашься ты, ярилович, или же выстоишь?
Мстислав не выдерживает, дышит рвано как-то, руки дрожат от нервов. До одури хочется её, до сладкого иступленного безумия. Она просит, так зачем сопротивляться? Он парой шагов преодолевает расстояние между ними, а она смеётся радостно, тянется отчаянно, в глазах у неё одержимость им вихрится не прикрыто. Мстислав хватает её, притягивая к себе порывисто, целует резко, остервенело, размазывая ненавистную алую помаду по их губам. А она смеётся, жмётся грудью своей к его оголённой, что из-под кожанки выглядывала. От неё пахло другими запахами, запахами чужих рук, которые отчаянно хотели большего, нежели чем то, что она давала. Но Лиса не позволяла многого, она лишь дразнила, заводила, а сама мечтала о яриловом отродье. Так ли хорош? Оправданы ли были те её чувства? По одному только поцелую этому ей хотелось кричать, что да. Оправдано всё, до последней капельки. Он отрывается от неё, смотрит в глаза коротко, нагибается, целует её нежную, хрупкую, белую шею, оставляя след её помады. Опускается к груди, целуя жадно, не веря, что это всё взаправду. Он кусает кожу её, зубами пересчитывает рёбрышки, что так не защищено выглядывали, опускается ниже, вставая на колени, целуя её бёдра, прикасаясь языком к нежной плоти, от чего Василиса, его Василиса, стонет, вперёд подаётся. Хочет, ещё хочет. И он даёт, играя неприкрыто мучая. Она знает это, но никак не может власть забрать себе обратно, она играет по его правилам. Мстислав встаёт порывисто, целуя припухшие губы, ловя её стоны, пока пальцами внутрь проникает. Его Лиса, только его, ничья больше. Никто к ней больше не прикоснётся, потому что она е г о. До мозга костей, до безумия тягучего, словно патока, до каждого вдоха-выдоха. Его. Он сделает её только своей. Она стягивает кожанку с него быстро, целуя шрамы, что сама оставила, на колени встаёт, расстёгивая ремень пальцами ловкими. Целует, лижет, заглатывает. Чувствует, как он пальцами своими в её волосы впивается, направляет жёстко, рыча не скрываясь. Она смеётся, улыбается. Для неё всё было игрой, для него — долгожданным воссоединением. Он рывком одним поднимает её, дёргая больно, отчего шипит она, но подчиняется. Они на землю садятся вместе. Он входит в неё медленно, давая привыкнуть, а после вбивается её мягкое белое тело рывками, не упуская разумом ни один её вздох, ни один сладкий стон. Мстислав сжимает её крепко, до боли, до хруста, а она смеётся весело, заливисто, на шипение переходя порой. Она ещё не понимает, что она только его. Но поймёт. Он смотрит в глаза её цвета шторма, а она в его ночные очи, и понимает, что не уйдёт отсюда живой. В его глазах безумие с любовью скрестилось, лишая остатков разума, подчиняя себе. Василиса вырваться хочет, но держит он её крепко. Слишком крепко. Она кричит от боли, потому что кости на запястьях её трещат не двусмысленно. А он смотрит, ловит это крик, впивается губами своими. Лиса кусает его до крови, выбраться хочет, и впервые ей рядом с ним страшно так. А он отстраняется, смотрит во все глаза, и языком своим кровь блядскую со своих губ слизывает, а после с её. Страшно и больно дико, и не сделаешь ничего, рук не чувствует совсем, потому что сломаны кости. Только от ужаса, что кровь в огонь мертвенный обращает, кричать хочется. И она кричит. А он сжимает её рёбра, ломая. Кусает её шею, плечи, грудь, оставляя кровоподтёки и лиловые отметины. Она только его, ничья больше. Он сделает всё, чтобы каждый понял. И за каждый взгляд неаккуратный, грезящий о постели с его Лисой, он будет наказывать. Пытать, чтобы крики ласкали слух. Она бьётся птахой дикой, что в клетку попала, а Мстислав удерживает её играючи, вбивается дико, чувствуя близящуюся разрядку долгожданную.
— Мстя, пожалуйста, пусти, мне больно! Мне страшно! — она плачет, и спесь её вся исчезает куда-то. Она умоляет его, молит о пощаде, но глух он ко всем мольбам. Она только его. Скуратов впивается в её израненные губы, руками прижимая её к себе за талию и ягодицы. Ему хорошо, безумно хорошо, а она кричит в этот момент, потому что на теле её ожоги в виде его пятерни остаются. На талии и ягодице. Так никто её больше не тронет, потому что она его. Только его. Ничья больше.
Скуратов моргает медленно, а Лиса всё стоит, смотрит вызывающе, маня к себе лёгким покачиванием бёдер, но он разворачивается, и уходит медленно, чувствуя на себе взгляд прожигающий. Идёт он так притворно, пока с глаз её не скрывается, а после с места срывается и бежит, картины из мозга выветривая. Он врывается в дом чужой, прижимает к себе девушку, целует иступлено, стараясь забить мысли, а не выходит. Вместо рыжих волос он видит белые, вместо глаз медовых — штормовые, и имя на устах другое совершено. Лиса. Его Лиса.
***
Ей холодно, ей горько, ей отвратительно. Лида сквозь кусты терновые продирается, задыхается от боли, когда острый камень фактически пятку пропарывает, но идёт упрямо вперёд, размазывая слёзы по щекам. Глупая, глупая! Лиса же сказала остаться дома, ну к чему она устроила всё это? К чему? Лидия не знала. Она сбежала, потому что возможность подвернулась. Потому что Вит дверь забыл закрыть, потому что ушли княжеские племянники и вернуться лишь под утро. Но куда ей возвращаться, а самое главное, как выбраться из леса этого проклятого? Лидия не знала, а потому крепче кутается в платок, испуганно озираясь. Ей каждая тень мерещится монстром. Ей каждый треск ветвей кажется погибелью. Ей ведь некуда возвращаться, зачем? Лидия останавливается, вслушивается, всхлипывает от собственной беспомощности. Глупая, глупая! Ей страшно. Страх этот поднимается из нутра, и северным ветром охватывает тело. Лиса ей не простит. Лиса не прощает предательств.
Она слышит волчий вой, вздрагивает, и пускается вперёд. Ей не хочется умирать на зубах голодной стаи. Ей хочется обратно, домой, к Лисе. Лида снова всхлипывает и плачет пуще прежнего. Слёзы пеленой перед глазами стоят, она за корень ногой цепляется, падает. А впереди слышен хруст сухих ветвей. Кто-то бежит к ней. Кто-то большой. И непременно опасный. Лидия встаёт, издавая отчаянный вскрик, и бежит обратно.
За ней гоняться. Она чувствует это, слышит, как со всех сторон обступают, и некуда податься, некуда исчезнуть. Значит, суждено ей оставить свои кости в этом злом, чужом лесу. Лидия фактически соглашается со своей участью, она фактически останавливается, прекращая эту пустую беготню. Вот только между деревьями огни мельтешат. Дом. Китеж. Вот-вот и она снова окажется дома у Муромцев. Лишь бы добежать, лишь бы успеть. Лида дыхание волчьей стаи чувствует, оно пятки ей лижет.
Лидия пускается быстрее, она видит до сладкой истомы знакомую, пальцами хорошо изученную, фигуру, и плачет. От радости плачет. Но спотыкается, падает, и слышит знакомую до боли в грудине усмешку. Её волосы русые на руку наматываются ладно. Лидию рывком на ноги поднимают, и она вскрикивает.
Мстислав смотрит в глаза дочке священника, смотрит, и видит там плещущийся живой страх и ужас. Ей страшно, но не перед Лисой, а перед ним. Он смотрит и видит, как кидает Лида взгляд на свою пленительницу. И видит, как во взгляде этом цветёт радость и любовь. Он усмехается, тащит девку за волосы за собою, а после кидает в ноге Василисе, но та её ловит мгновенно.
— Я за твоими куклами, дорогая, не нанимался следить. — у него на губах знакомая Лисе усмешка волчья. Она щурится, осматривает его с ног до головы, пока сама Лиду жмёт к груди по инерции, перебирая пряди. Поднимает голову её за подбородок, смотрит в глаза, целует нежно и сладко, а после снова жмёт к себе.
— Такого больше не повторится. — Мстислав это знает. Лиса предательства не прощает, это в привычку у неё после него вошло. Лиса за предательства убивает. Грудь после её первой попытки у него до сих пор исполосована зарубцованными шрамами.
Василиса отворачивается от него резко, хватает Лиду за запястье, и ведёт её лесом к острогу. Дочка священника молчит какое-то время, лишь зябко ёжась. Она идёт за Лисой послушно, не вырывается, вопросов не задаёт. Лучше бы говорила, лучше бы делала хоть что-то, чтобы загладить свою вину, чтобы заставить её, Лису, передумать. Но Лида упрямо молчит. Василису это бесит, её это вымораживает.
— Зачем? — это не слово, хлёсткий удар по лицу, но не слово. Лида физически чувствует его силу, ждёт, что сейчас северный ветер ударит, но нет. Это пока всего лишь слово.
— Я... Не знаю. — правда, чистая правда. Лида не знает зачем сбежала, просто так вышло. Просто не может человек сидеть взаперти, смиряясь с участью вечного пленника. Лиса же от этих слов усмехается зло и сплёвывает. Значит, курила. Значит, нервничала.
— Дом ведь в другой стороне? — Лида спрашивает неуверенно, а железные когти Василисы впиваются ей в запястье, пуская струйки крови. Она ойкает, но руку не вырывает.
— Ты больше не вернёшься домой. — Лиса смотрит куда угодно, лишь бы не на неё. Лишь бы не в бездонные голубые озёра, в которых она так любит утопать.
— Это опасно? — у Лидии голос невинный. До безобразия невинный. Дорогая, как же ты сохранила его, даже спустя несколько грязных месяцев? Лиса ей не отвечает.
В острог она проводит её окольными путями, спускаясь на самый нижний этаж. Туда, где никто не бывает. Туда, где никто никогда ничего не увидит и не услышит. Лиса в камеру её вталкивает, хлопая дверью, да так, что старые стены отозвались гулким воем.
— Зачем? — Лиса вопрос это не задаёт, она его кричит. Она зла, она расстроена, она уничтожена. Она же делала для неё, для Лиды, так много! Она же даже разрешила ей жить в доме, спокойно ходить по нему, они ведь даже несколько раз выбирались в сам Китеж! Вечерами по берегу гуляли! Зачем она сбежала? Зачем предала?
— Я не знаю! — у Лиды голос впервые на крик срывается, она рукой рот зажимает, рыдать начиная.
— Я хотела быть с тобой! Я хотела, чтобы у нас всё было хорошо! — Василиса балансирует на тонкой границе ненависти и горя. Её клонит туда-сюда, того и гляди сорвётся.
— А я хотела жить свободно! Не быть простой рабыней для тебя! — Лида никогда не говорила этого, даже вида не подавала, но Муромцева всё понимала. Она всё прекрасно понимала.
— И поэтому ты решила сбежать? Не поговорить со мной?
— А что бы ты сделала, а? Отпустила бы? Сказала: «Иди Лида, душенька, отпускаю», так, да? — дочь священника глаза вытирает резко. Негоже стрибожей дочери смотреть на это унижение.
— А может быть и да, вот только ты кое-что забыла! Ты жива благодаря мне! Если бы не я, не моё вопиющее поведение, которое Мстислава заебало, то твои бы кости в прах обратились первыми на глазах папочки!
— А может бы так было лучше, ты не задумывалась? Может жизнь, которую ты мне уготовила хуже, чем смерть от пыток в руках Мсти?
— Да ты даже не понимаешь о чём говоришь! — Лиса от злости замахивается, бьёт девушку по щеке, а после рывком срывает с себя металлические когти, пока Лида ошалело жмёт руку к горящему лицу.
— Я? Не понимаю? Ты сейчас даёшь весьма веские доказательства что я именно права, а не ошибаюсь на твой счёт! — Лида подходит, толкает Лису за плечи, и выглядит со стороны это настоящим цирковым представлением. Вы только посмотрите, мышь напада́ет на орла.
— Да я же полюбила тебя! — Василиса Лиду в стену впечатывает рывком, смотрит в глаза наконец, а там разочарованием тянет, осознанием безысходности. Она не может это терпеть, отталкивается от стены, отворачивается, пальцами в волосы зарывается, срывается на громкий крик от злости.
— Нет, не любила ты меня. —Лида по стенке скатывается, потому что на ногах устоять не может. Она касается затылка, а руки окрашиваются в красный. — Грязная, извращённая похоть это была. Не любовь. Я вымаралась в ней телом и душой. Мне противно рядом с тобою. — Лидия своим же словам не верит, ведь так глубоко и далеко от неё само́й они сидели, но произносит и легче становится. Словно балласты отпускает.
Лису эти слова жгут, бьют сильнее, чем боль физическая. Она разворачивается резко, падает рядом с Лидией на колени, крепко обхватывает её бёдра своими, садясь на неё, хватает за голову, заставляет смотреть в свои глаза.
— Значит, грязная моя любовь, да? Противная? — Василиса целует её грубо, она только берёт, ничего не отдаёт. Она руками ползёт к хрупкой шее, сжимая её сильнее. Пусть покричит.
— А так тоже отвратно, да? — Лиса кусает Лиду за губу больно, до быстро бегущей крови, слизывая её. Она смотрит в голубые глаза, и видит там свои. А в них гнев, ярость и отвращение. Отвращение к само́й себе. Вот что там плещется. Лиса снова целует её, а пальцами для себя незаметно впивается крепче.
Она останавливается, лишь когда понимает — Лида не отвечает. Лида молчит. Не отбивается. Василиса подрывается резко, когда осознаёт, что Лида мертва. Она сразу пытается сделать искусственное дыхание, воздух потоком в лёгкие пускает, но Лида осталась мёртвым телом. Василисе больно. Она заигралась. Она проиграла. Она кричит. Она плачет. Она воет. Она оставляет тело в самой тёмной камере острога и уходит. Она никогда туда не вернётся.