VII
Первый снег всегда выпадал где-то в середине ноября, но в этом году он украсил землю белым покрывалом на День Рождения Василисы и Витомира. Празднование Покрова удивительным способом сплёлся с тёплым, казалось семейным, праздником. В их честь князь и так хотел дать небольшой бал, для друзей, для древних семей, но, когда за окном стало белым-бело, праздник было решено сделать открытым. Близнецам это было только на руку, ибо ни Лиса, ни Вит не любили особо пристального внимания к своим персонам, в особенности от чопорной верхушки власти. Теперь они с радостью растворялись в потоке людей, что шли в терем, в бальный зал, где столы ломились от угощения, а небольшой оркестр уже начинал играть музыку. По началу было немного пресно. До обмена свечами было ещё далеко, некоторые испытывали лёгкую неловкость, но только не Василиса. Платье у неё было красным, оно струилось по её фигуре, подчёркивая талию, весьма сильно открывая грудь. Женщины старой закалки посчитали его вызывающим, но Муромцевой было всё равно. Она улыбалась, подходила к друзьям, пила шампанское и громко смеялась. На многих бокалах оставались следы алой помады. Девушка всё лавировала и лавировала между людьми, до тех пор, пока не начался бал. Сначала все затихли, а после музыка ловко взвилась в воздух, предвещая о скором начале. Конечно, рядом с ней сразу оказался Вит. Первый танец она всегда дарила ему, и сейчас изменять традициям не собиралась. Это был простой, лаконичный вальс. Брат с сестрой тихо перешёптывались, посмеиваясь над некоторыми гостями, и всё танцевали и танцевали. Потом её тело оказалось в руках Велимира, после она танцевала ещё с кем-то, и так она передавалась из рук в руки, кажется, она танцевала даже со старшим Лиховидовым. Темп музыки всё нарастал, танцы сменялись один за другим, а Лиса всё кружилась, кружилась забываясь в мыслях, забываясь в игристом напитке, забываясь в симфонии, что лилась по её венам, заставляя сердце биться такт в музыке. На её губах всё так же играла улыбка, а руки на талии сменялись так быстро, что было не сосчитать. Кто-то едва касался, кто-то прижимал её к себе, явно показывая, что бы было с ней, если бы не вся эта толпа.
Она перестала кружиться, лишь попав в одни руки. В слишком хорошо знакомые. От его ладоней жар медленно начал растекаться по её неизменно холодной коже. Василиса неспешно подняла взгляд, и встретилась с его глазами. Они смотрели строго, даже чуточку укоряюще. Она с ленцой улыбнулась, чуть показывая зубы.
— Не думала, что ты придёшь.
— Я и не хотел.
Лиса коротко засмеялась, а после вытянула его к танцующим, заставляя вальсировать с остальными, прижимаясь к нему крепко. Её тело всё ещё хорошо помнило его, хоть и прошёл год. Оно непроизвольно прогибалось, когда он касался её спины, покрывалось мурашками, когда он шершавыми подушечками пальцев дотрагивался до оголённых участков тела. Сердце Лисы не билось чаще от этих прикосновений. Нет, ей не хотелось в нём раствориться. Скорее, всё это вызывало неподдельный звериный интерес. Стоило танцу кончиться, он взял её за запястье.
— Ты пьяна, Василиса. Я провожу тебя домой. — приказ, которому она была обязана подчиниться. Он уже воевода, а она лишь курсант. Лиса улыбнулась, но противиться не стала. Пусть. Так даже интереснее. Он помог надеть её белую шубку и сменить алые туфли с высоким каблуком на чёрные берцы, потому что сама она, как ни странно, едва стояла на ногах.
Шли они молча, а белые снег тихо скрипел под обувью. Она вцепилась в его руку, боясь упасть, а он терпел.
— Мстислав, а можно помедленней? Я не успеваю. — голос у неё был притворно канючным, но закатив глаза, он действительно чуть замедлил шаг. Не хватало, чтоб она навернулась, а после и в этом обвинила бы его. До их с Витомиром дома оставалось совсем недолго. Лиса решилась прервать тишину снова.
— Ты останешься?
— Это ещё к чему?
— Нууу, а вдруг я упаду где-нибудь на лестнице, или не смогу добраться до кровати? Раз вызвался быть доблестным рыцарем, так оставайся им до конца. — Мстя посмотрел на неё сверху вниз долгим, изучающим взглядом, но лишь помотал головой. Василиса надула губы. Когда они дошли до двери, то остановились. Девушка поднялась на пару ступенек и открыла её, заставляя холодные ветра ворваться в тёплое помещение. Парень хотел уйти, но Муромцева не отпускала его руку, крепко вцепляясь своими пальцами в его.
— Подожди, все доблестные рыцари получают свою награду. — она встала на носочки, и поцеловала его в щеку, оставляя алый след губной помады, проводя пальцами по его шее, медленно становясь на полную стопу. Василиса пристально смотрела ему в глаза.
— Я хочу тебя. — она хотела узнать, какого быть с ним, когда от чувств не было ничего. Так же ахуенно? Или он окажется пресным, не таким уж и прекрасным, как казалось ей раньше?
Мстиславу потребовалась вся сила воли, чтобы не ответить молниеносное «да». Весь вечер он смотрел, как какие-то ебланы касаются её, жмутся, дают недвусмысленные намёки, а она смеётся громко, заливисто, заигрывая с ними. Он уже добавил в свой список десяток имён, с кем он бы хотел медленно, мучительно развлечься. Василиса смотрела на него во все глаза. Она была пьяна, и вряд ли до конца понимала, чего просит. Ему безумно хотелось касаться её как раньше, сжать белую мягкую кожу, впиться в алые губы, вбивать её размеренными движениями в стену, но он лишь усмехнулся.
— Спокойной ночи, Василиса. — он шёл быстро, не оборачиваясь, зная, что она прожигает его спину взглядом. Она ненавидит его за тысячи проёбов, так зачем к тому списку добавлять ещё один?
***
Она сбежала из Китежа, соврав, что хочет навестить отца. Отчасти, то было правдой. Отчасти, она использовала его для своей ловкой игры. Под покровом ночи она сбежала в леса, где леший вывел её совсем в другой город. Владимир. Город, полный безумных фанатиков. Город, в котором её поджидала смерть на каждом шагу. Город, в котором она легко могла оказаться добычей, а не охотником.
Василиса плохо понимала, чего ей хотелось. Ей просто хотелось чего-то, чтобы двигаться, чтобы бежать, чтобы яростно, чтобы кричать, чтобы делать что-то, но не сидеть дома на месте. Ей было мало занятий дружины, мало заданий Дары, ей было мало простых, формальных вылазок, в которых Мстя уже не участвовал. Он был уже в другом отряде. Он стал уже воеводой. Она понимала логику столь поспешных действий, но почему-то, её злило, что теперь она видит его меньше, нельзя задеть, кольнуть побольнее. Лиса ещё хорошо помнила отказ в тот ноябрьский вечер. Она ещё помнила, как это её задело. Он побрезговал ею. Она предложила себя, а он ушёл, наверняка ушёл к другой, греть чужую постель. Сука! Блядская сука! Раздражает до костного мозга, вгрызаясь в него волчьими зубами.
«Рогнеда кривит губы, подсаживаясь к девушке, у которой волосы до сих пор непривычно короткие, которая смотрит на длинные ногти, больше напоминающие когти, задумчиво. Рогнеда смотрит на неё, такую гордую, и улыбается обескураживающе.
— Лисонька! Привет. Как дела? — стрибожья дочь лениво поднимает глаза и усмехается, приоткрывая губы. Глядишь, выцарапает глаза этими самыми когтями, на которые только что смотрела.
— Рогнедушка! Здравствуй, дорогая. Всё прекрасно, чего подсела?
— Да ничего! Видела, как ты со своего Дня Рождения с Мстёй уходила. Неужто сошлась парочка всея Китежа? — ухмыляется Рогнеда противно, приосанивается, думает, как кольнуть больнее.
— Нет, не сошлась.
— То-то я думаю, чего он бежал от твоего дома быстро, словно ошпаренный. Знаешь, а ведь когда вы только расстались, я была с ним. — Рогнеда готова видеть боль в глазах, готова услышать шипение, фактически готова к стремительной атаке.
— Ох, ну и каково тебе снова быть использованной подстилкой, которую лишь для утешения и ебут? — Рогнеда получает страшную улыбку, а в глазах цвета шторма нет боли, нет эмоций, там лишь зияющая свистящая пустота».
Стрибожья дочь сидела в одном из клубов и лениво попивала сангрию из трубочки, цепким взглядом подыскивая себе жертву. Северные ветра дремали подле ног, готовые чуть что взвиться, уничтожить всех, до кого только дотянуться. Она слышала об этом месте из тихих, неосторожных разговоров старших дружинников. Знала, что здесь собираются фанатики. Знала, что тут они могут быть особо безумны. Знала, и всё равно полезла. Василиса почувствовала на себе скользкий, противно оценивающий взгляд, и обернулась. Встретившись с небесно-голубыми глазами своими, она мягко улыбнулась, откидывая волосы с плеча на оголённую спину. Платье было красным, коротким. Губы алые. Ногти длинные, заострённые, выкрашенные в кровавый старательно и аккуратно. Девушка хлопает ресницами глупо, и опускает взгляд в пол. Знает, таких ублюдков это привлекает. Она стала мишенью, а он и не подозревает, что стал целью.
Движения у него резкие, лишённые всякой плавности, словно робот, а не человек. А может, он просто слишком человек. Нет ничего в нём от его глупого бога. А вот в Лисе было.
— Привет, красавица, чего сидишь, грустишь? — он улыбается открыто, садясь рядом за барную стойку, невзначай проводя пальцами по её позвоночнику. Она выгибается от такого прикосновения, и улыбается приторно сладко.
— Да никто не угощает, да вниманием обделяют. — она кивает на полупустой бокал и печально дует губки.
— Так я угощу. Тебя как зовут? Меня Вячеслав.
— Я Рита. — парень усмехается глупо, заказывает выпивки, смотрит на неё, такую внеземную, во все глаза. Ловушка захлопнулась.
***
Она стонала под ним в его квартире притворно, потому что он был плох, очень плох, и думала о чём-то своём. Когда всё закончилось, он уснул, а Лиса проворно выскользнула из потного кольца рук, шаря взглядом по бумагам на столе, отмечая, что оружие даже не спрятано. Она не промахнулась, действительно соблазнила божьего воина. Она видит адрес, который много-много раз упоминается. Там сегодня утром будет встреча. Там сегодня будет безумно много фанатиков.
Василиса вернулась в постель, садясь, и о чём-то задумываясь, смотря в окно. За ним ничего видно не было, темно, словно патокой мир занавесили. Она чувствует, как сухие губы целуют её плечо, тянуться вверх, по шее.
— Мстя?
— Да нет же, Слава. — она дёргается от совсем чужого голоса, оборачивается, а он усмехается как-то зло, противно.
— Мне пора. — Муромцева быстро одевается, хочет выйти из комнаты, как он хватает её за руку, бьёт головой о стену. Лиса чувствует вкус крови, знает, что губа сильно-сильно треснула от такого удара. Он валит её на постель, душит, смеётся безумно.
— Думала, не узнаю еретичную суку? Такую как ты? Да я убиваю ваших щенков каждый день, я чую вашу кровь за километр. Но с такой, как ты, я резвлюсь впервые. Взрослая, статная. И выебал, и для души мяса оставил. — он вдавливает её в постель крепче, а она хохочет, надрывно и задушено, кончиками пальцев шевеля. Ветер северный, ледяной, колючий, пригвождает фанатика рядом с ней, на кровати, а она всё хохочет сумасшедше, садясь, потирая шею.
— Еретичная сука. Мне даже нравится, милый. — она пальцами проводит по его оголённому торсу, а после садится сверху на него, крепко сжимая ладонями горло. — Вот только ты прав, такую как я, ты видишь впервые. — она душит его, заставляя мучиться от нехватки кислорода, но не убивает, насильно заставляя дышать обжигающе холодным воздухом.
Она не помнила, когда на пальцах оказались железные когти. Не помнила, что творила потом. Помнила лишь цепкую руку Дары, переносящую её, и то что осталось от парня, в Китеж.
***
Лиса оказалась в тёмных помещениях острога, где о чём-то говорили Воислав и Горисвет. При появлении ведьмы и тех, что она с собой притащила, оба замолчали, смотря во все глаза на эту компанию. Дара Василису держала за шею крепко, толкая вперёд, к дядюшке.
— Василиса! Вий бы тебя забери, ты куда исчезла? Твой отец не нашёл тебя в комнате, думал всё самое худшее, куда ты делась? — он смотрит на парня и морщится от зрелища. — И чего ты натворила?
— Суздаль, садовая, дом 9. Сегодня в 6 утра. Там будут эти ебаные фанатики. Много фанатиков. Это шанс уничтожить хотя бы часть. Они не успеют прознать про него. Можно наступить внезапно.
— Какой Суздаль, Лиса, ты себя то слышишь? — Горисвет орал, потому что ему было страшно за племянницу, потому что не понимал, во что она превратилась.
— Я нашла информацию, ценную, чего ты ещё от меня хочешь?
— Ты могла погибнуть! К чёрту информацию, ты о себе-то думай!
— Погибла бы и погибла, никто б и не заметил.
— Думай, что говоришь, Василиса! Я бы не пережил! — Лиса знала, как сильно он любит её, но яд копится где-то в груди, она не хочет, не может молчать.
— Смерть жены и сына пережил быстро, и мне замену лёгко сможешь найти.
Звук звонкой пощёчины мечом поразил сгустившуюся тишину. Дара сзади зашипела на князя. Именно в этот момент зашёл Мстислав. Он видел, как Лису унизительно бьют по лицу. Видел, как от этого удара только запёкшаяся было кровь снова потекла в несколько ручьёв. Видел, как голова её качнулась в сторону. Он встретился с ней глазами, и тогда она улыбнулась бешено, облизывая губы алые, проглатывая кровь, приоткрывая белые зубы, окрашенные в красный. Он опустил взгляд, смотря на синяки на шее, а жгучая ненависть так и норовила вырваться. Уничтожить бы обладателя этих пальцев. Его взгляд упал на пол. Ему некого было уничтожать, она уже позаботилась об этом. У парня не грудина, а кровавое крошево из костей и мяса. У парня не горло, а исполосованные лоскуты кожи и ослепительно белая торчащая кость. У парня волосы тёмные, как его, и кожа смуглая, как его. Черты лица до безумия похожи, вот только глаза открытые у парня мёртвые, небесно-голубые, противоположные чёрной ночи, что вихрилась у нёго в зрачках. Мстислав смотрит на всё ещё улыбающуюся Лису, которой всё равно на крик дяди, Дары, даже на короткие вставки Воислава. Она смотрит на него во все глаза, что-то сжимая. Мстислав смотрит на её руки, а с железных когтей на пол капает кровь. Мстислав смотрит на её ладонь, а она сжимает отчаянно алое сердце.
В тот день они действительно нанесли сокрушительный удар. В тот день действительно погиб не один Слава, ужасающе похожий на Мстислава.
***
Дара шипела недвусмысленно, явно намекая на то, чтобы сделала с князем за подобные глупые поступки, заставляя Воислава напрягаться. Такой же бедовый был Горисвет, как и его племянница. Любил её безумно, как свою дочь, но никогда не старался понять, создавал образ идеальной девочки, которому она искренне подражала семь лет, а сейчас, когда он распадается на куски от неловких прикосновений, рвёт и мечет бешено, потому что его мечты рушатся на глазах. Горисвет присваивал Лису себе, растил и радовался жизни, не думая совсем о том, что нужно в первую очередь ей. Больная то любовь. Дурная.
Дара убила бы его, только дай ей волю. Правильно он сделал тогда, в самом начале правления, когда заключил с ней сделку, а не стал воевать, как прошлый князь. Горисвет дурной был в ту пору, горячий, страстолюбивый совсем. Избалованный. Хотящий, чтоб всё было сразу по мановению его руки. Взращённом в ложной славе Горисвет был.
Ведьма тащила за руку бедовую девку за собой, а та смотрела невидящим взглядом, всё ещё сжимая сердце. Воняло от неё людским потом и противным запахом ладана. Воняло от неё кровью и страхом умирающего. Резко останавливаясь, Дара чувствует, как чуть не врезается в неё Василиса, а потому ловит быстро, не давая упасть.
— Выкинь это. — она брезгливо указывает пальцем на сердце безумца. Хотя настоящая безумица стояла сейчас здесь, перед ней. Она помнила прекрасно, как используя заклинания древние, нашла её, переместилась. Помнила, что труп с собой перетащила, потому что Лиса вцепилась в него и отпускать не хотела.
— Нет. — Муромцева отвечает коротко, на губах всё ещё алеет глупая улыбка. Глазами она всё ещё видит Мстислава. Ведь забрала та тварь её чувства к нему, да? Когда же он успел снова набедокурить, что Лиса так сильно возненавидела его? Дара трясёт ученицу за плечо, но та не реагирует. Глаза у неё стеклянные абсолютно. Она замахивается, и звонко бьёт её по щеке. Пусть взбодрится. Очнётся. Пусть вернётся старая Василиса, а не это чудище, которое на строгом ошейнике держать надо. Глянешь на неё — сразу понимаешь, почему Скуратов, а не кто-то иной. Вот только наоборот всё было у них, с чувствами к нему она была собой, а сейчас?
Дара замахивается ещё раз второй рукой, чтобы Василису разбудить, но та бросает сердце на пол с оглушительным мерзким хлюпающем звуком, и перехватывает летящую руку, марая в крови кожу белую и рукав тёмно-синего платья. Хватит. Три унижения она стерпела, дальше за подобное будет вырывать руки с мясом.
— Полно, Дара. Унизила, что дальше? Порку устроишь? — Дара смотрела на Лису и выла внутри. Теряет, теряет она свою девку. Глазами та всё ещё смотрит на Мстислава, так не вовремя зашедшего в камеру острога. Смотрит, прокручивает в памяти, вертит, сжимает. Кричать хочется на неё, чтоб очнулась, но глупое это всё, пустое. Ведьма знала это, как никто другой.
Десятилетия назад, Дара влюбилась в яриловича безумно, словно пятнадцатилетнее дитя. И любовь эта была за её долгую жизнь впервые столь настоящей, жгучей и прекрасной. Они растворялись друг в друге, ловили каждый вздох, каждый взгляд, касались друг друга будто не нарочно, разжигая пожар под пальцами. Яриловичи всегда передают стихию возлюбленным, делают их пламенем, горящим в смольной ночи. Тот ярилович совсем не был похож на тёмного Мстислава. Нет, кудри у того были белыми, а глаза словно мёд. Губы мягкие, ласкающие, дразнящие, а повадки кошачьи, движения плавные и ленивые. Дара себя забыла с ним, стала совсем другой, а та, старая она, казалась давно сброшенной шкурой. И было всё прекрасно, и любили они друг друга сильно, не один год. Но когда ведьма вернулась домой и застала своего яриловича с другой, когда тот лениво улыбнулся и пригласил присоединиться, в ведьме что-то взорвалось и поломалось. Знала она прекрасно, как яриловичи на блядки ходят, сама ведь девам непутёвым привораживающие отвары готовила. Знала, и всё равно наступила на эту гноящуюся рану. Знала, а потому привязать его к себе решила намертво. Её он будет, только её, ничьим больше. Дара творила проклятье интуитивно, сплетая невидимые нити. Она не прекратила, когда дверь в её избу стала трястись от стука. Не прекратила, когда её ярилович ввалился, держась за грудь. Не прекратила, когда он кричал ей остановиться, потому что больно до агонии дикой. Не прекратила, когда кровь у него текла из глаз, ушей, носа и рта. Прекратила, когда поняла, что сожгла его изнутри, пытаясь изувечить природу до неузнаваемости. Прекратила, когда сама упала на колени от боли, колющей в сердце. Прекратила, когда трясущимися пальцами кудри золотые перебирала, в глаза родные мёртвые смотрела, смотрела, с м о т р е л а.
Тогда Люторад предложил замять дело, а Дара согласилась глупо, на эмоциях, а теперь долг свой влачит, словно камень. Дара смотрит на Лису, и видит себя в те минуты безумия. Бедовая, бедовая её девка, лишь бы не потерялась до конца, лишь бы выкарабкалась.
***
Горисвет сидел на троне, зарывшись пальцами в волосы, и смотрел куда-то сквозь стены, пол, потолок. Смотрел, а перед глазами сцены с любимой племянницей, которую он дочерью своей считал, которая в безумие какое-то погрузилась, а он и не заметил даже. И он винил себя за это, за то, что не смог уберечь её, не разглядел раньше то, что творилось в душе милой Василисы. Он полюбил эту девочку сразу, как только увидел. Честимир вернулся в Китеж, теперь навсегда, и привёз дочь, которой едва исполнилось двенадцать. Сначала ему хотелось укрыть её ото всех глаз, лишь бы никто не отобрал племяшку. Потом, понял, что поступать так будет нечестно по отношению к брату. После раскрылось её кровное родство с мальчишкой, тоже двенадцати лет, тоже сыном Стрибога. И потом как-то всё встало на свои места само. Горисвет всем объявил, что у дома Муромцевых появились наследники, и кровь их намного чище даже его самого, ведь в них текут ветра прародителя древней семьи. Честимир был против, они с братом спорили долго, упорно, но младший сдался. Как и всегда. Больно ему было смотреть на Горисвета, больно отнимать появившуюся надежду на нормальную жизнь. И на Лису смотреть было больно, потому что копией любимой Ольги она становилась. И ушёл он на второй план, изредка маяча на периферии сознания дочери и её брата, которого сыном Честимир так назвать и не смог. У того уже был отец, и мать была, и остались они во внешнем мире. Честимир для него не был никем, даже наставником Витомир считал Горисвета.
Горисвет воспитывал племянников, как своих детей, готовя им светлое будущее, обучая тому, что знал сам, находя им лучших учителей для иных целей. Воспитывал, и не до конца осознавал, что любовь у него насильная была, что создавал им образы по своему подобию, а дети и не стремились надевать их. Кроме Василисы. Она стала любимицей, стремилась быть именно той, что Горисвет так отчаянно желал видеть. Может, оттого и поломалась? Может, это он, Горисвет, поломал свою доченьку?
Дверь с шумом открывается, он быстро встаёт на ноги, и в зал заходит Дара, за руку которой отчаянно держится Лиса. Уродливого синяка и распухшей губы как не бывало, а короткое красное вызывающее платье сменили простая белая рубаха и светло-голубые джинсы. Волосы, когда-то длинные до безумия, собраны в косу. Взгляд у Лисы пустой до сих пор, будто не здесь она. Во взгляде Лисы он видит ту смерть мальчишки, фанатика и на мгновение ему даже жалко становится бедолагу. Всего на мгновение. Горисвет косится на то, как дочь его названная цепляется за ведьму, и щурится неодобрительно, отчего Дара лишь усмехается.
— Для чего ты сюда нас позвал? — голос у ведьмы ледяной, требовательный. Не так с князем говорить должны, ой не так.
— Я звал свою племянницу, а не тебя. Ты вольна уходить. — он откидывается на трон, ногу на ногу закидывая, бросая Даре вызов. Ну, давай, ведьма. Сыграем.
— Она здесь, потому что я попросила. — голос у Василисы сухой, отсутствующий, режущий прямо по живому. Она поднимает глаза цвета шторма, такого же цвета, как и у него самого, и смотрит ему в лицо. В этих глазах Горисвет видит проблеск разума, а также неведанной ему ранее ненависти и какой-то отчаянной любви. Он смотрит на племянницу долго, изучающе, а после подрывается с места, подходит к ней, обнимает крепко, целуя в макушку. Дара отходит тактично, пока Василиса цепляется за дядю, словно он сможет ей помочь. Оба они понимают в этот момент — не сможет. Заново надо учится любить друг друга, доверять, менять нужно что-то. Горисвет понимал ошибку свою фатальную, и боялся, до дрожи нервной боялся, что не сможет уже ничего изменить. Что потерял он свою Лисоньку на веки вечные.
— Прости меня, Лис, прости, я не должен был так реагировать. — ему стыдно безумно за ту звонкую пощёчину, за это унижение дочери на глазах у других, но время назад уже не отмотать. А у Лисы глаза влажными становятся от слов его, потому что знает — искренне это всё. Любовь эта была настоящая, живая, не такая, какую вычеркнула она из жизни своей. Она утыкается дядюшке в грудь, кафтан его красный марая своими слезами.
— Это ты прости, не должна была я то говорить, и сбега́ть глупо было, наверное. Но я же помочь хотела, понимаешь? — она трясётся и боится, что Горисвет ей не простит. Она же княжеской дружинницей стать должна, она одна из представителей древнего рода, а ведёт себя как нечисть безумная, которую с поводка спустили случайно.
— Понимаю, дорогая, всё понимаю. — он шепчет тихо, поглаживая Василису по волосам и спине большой сухой ладонью, глаза закрывая, отчаянно соображая, что ж дальше то делать им всем. Он отпускает её, а Лиса к Даре мгновенно жмётся, и та обнимает её за плечи хрупкие нежно. Ведьма чёрная и князь. Абсолютно разные, но ставшие родителями настоящими для одной стрибожьей дочери. Они смотрят друг на друга выжидающе, даже с презрением, но ничего не говорят. Для них обоих Лиса важнее. И если ей захочется, они будут терпеть друг друга до конца. Если ей захочется, они станут семьёй настоящей. Пусть только слово скажет. Но Василиса молчит, а взгляд у неё снова пустой какой-то. Горисвет вздыхает порывисто от боли червивой внутри, глаза прикрывает, а они мечутся под закрытыми веками бешено, ища решение.
— Лиса, я правда стараюсь понять тебя, я желаю для тебя только лучшего, слышишь? Если наши с тобой образы «лучшего будущего» не совпадают, то я пойму, хорошо? Просто скажи, что нужно именно тебе.
— Я не знаю. — каждое слово её — удар ножом прямо в сердце, физически больно. — Я совсем не знаю, что мне нужно. — Дара прижимает к себе дочь названную, целует губами сухими в макушку, а Лиса смотрит на Воислава, что стоит рядом с троном. Смотрит во все глаза. Какие же они разные с Мстёй, ужасающе разные. Смог бы сын Ярило молча смотреть, как все ценности семейные распадались на куски от прикосновений? А понимал ли Воислав, что Лиса такая именно из-за его брата? Понимал. Прекрасно понимал. Василиса улыбается внезапно хищно. Уничтожить бы всех Скуратовых, чтобы глаза больше не мозолили. Но из мыслей, что на кровавую баню стали похожими, девушку вырывает голос отца названного.
— Давай попробуем так. Теперь ты будешь ходить со мной на все собрания. И Вит тоже, если пожелает, но ты обязательно. Будешь внимать словам, учится играть, хорошо? Потерпишь до двадцати, а там станешь княжеской дружинницей. Делать будешь абсолютно всё, что захочешь, Лиса. Всё. Просто со мной поговори, и мы всё решим. Хорошо? — Лиса улыбается одними уголками губ печально и кивает. Горисвет вздыхает. А ей выть хочется, потому что сажали её на цепь рядом, а шипы строгого ошейника больно впивались в нежную кожу шеи. А он не понимал. И так, наверное, и не поймёт.
— Хорошо. Воислав, проводи её, а после приведи на собрание, когда твой брат вернётся. — Воислав кивает молча, хоть он и недоволен тем, что его как охрану приставили к глупой безумной девчонке, что себя позабыла от связи со Мстёй. Но он уводит её послушно, смотрит мельком, и натыкается на взгляд изучающий, цепкий.
— Полно, Лиса, я не он. Не устраивай этого шоу, нам с тобою ближе быть нужно. Нам с тобою воевать рядом, плечом к плечу, понимаешь? — глаза от голоса низкого, успокаивающего мгновенно, проясняются. Она моргает несколько раз, чуть не запинается об собственные ноги, но сильные руки Скуратова ловят, упасть не давая. Она улыбается ему мягко, совсем не как до этого. И правда, ближе им быть нужно.
Горисвет взглядом племянницу провожает, оставаясь с ведьмой наедине, а после оборачивается к той медленно. А она шипит на него, словно змея, и очи ядовитые свои устремляет прямо в него.
— Ты чего же, глупец, удумал то, а? Не помогут ей меры такие, ты ей только ошейник с обычного на строгий поменял! — она подлетает к нему, ладонью по груди ударяя, того и гляди проклянёт.
— Пусть учится сдерживать свои кровожадные порывы. Я дал ей отсрочку, не успокоится до двадцати, там уже решать будем. Сейчас ни к чему ей репутацию портить. И так из-за этой связи глупой с Мстиславом дорого платит.
— Да тебе только репутация её важна, да? А то что у дочери на душе — всё равно, да?
— Она мне племянница, а тебе — никто.
— Мы оба знаем, кто она нам, Горисвет, к чему скрываться? И она нас родителями считает. Мы её поддерживать во всём должны, помогать, а ты... Ты. — слова она плюёт мерзко, попадая прямо в сердце князя. Но тот уже долго на посту своём, эмоциями он владеет лучше.
— Она просто будет проводить больше времени со мной, здесь. Продолжит заканчивать дело курсанта, будет вылазки делать, ты её нагрузишь, чтоб неповадно было. Она всегда будет на глазах. Улыбаться всем, строить из себя милую, пушистую девочку. Так она не сбежит и глупостей не натворит. Она же потом жалеть будет, корить себя, тебе ли, Дара, не знать?
— Я знаю. Понимаю. Но так ты поломаешь её сильнее, Горисвет, а ей уже досталось. Неужели ты не понимаешь, она в себе потерялась, не может образ нужный найти, мечется между тем, что ты ей даровал, и меж родным, а ты сразу третий суёшь под нос.
— Всё будет хорошо, Дара. Вот увидишь, ей станет лучше. Если так захочется ей снова руки в крови марать — отпущу, сам найду ей жертву, позволю забавляться, но тихо, не на весь Китеж.
— Не будет хорошо, ох не будет хорошо, Горисвет. — Дара глаза свои прикрывает устало, головой машет и ступает вон из зала, искать ученицу свою непутёвую.