VI
Василиса стояла и смотрела, как насмерть забивают какого-то парня. Стояла и смотрела во все глаза, прожигая спину побеждающего. Она крепко держала Велимира за руку, который порывался выйти и всё прервать. Он не сможет победить раненого разъярённого зверя, в которого превратился Мстислав. Скорее погибнет сам. И Лиса не смогла бы его остановить. Даже когда у них всё было хорошо, она никогда не имела такой власти над ним. Она бы не остановила его гнев, скорее бы, только перекинула на себя. Сейчас она оказалась безоружной, а потому смотрела на кровь невинного, смотрела, и не дышала. По щекам текли непрошенные солёные слёзы, щипая, разъедая глаза. Руку она сильно жмёт ко рту, лишь бы не закричать от ярого ужаса, что шипом хребет прокалывает. Наверняка Мстя чувствовал её взгляд, её присутствие, но, когда обернулся — от неё остался лишь призрачный след. Она ушла, сбежала, отчаянно рыдая.
***
Весь Китеж знает, что вытворяет ярилов сын, будто сорвавшийся с цепи, слышит про пьянки, дебоши и драки, и потому, стоит ему — расхристанному, в одной кожанке, накинутой на голое тело — скользнуть из ночной стужи в пряное тепло «Медвежьего угла», хмельные разговоры смолкают, и в опустившейся враз тишине — нехорошей, давящей тишине места, где молчит слишком много людей — отчётливо раздаётся щелчок затвора охотничьего ружья, которое отец Агнешки медленно, демонстративно кладёт на стойку.
Буслаевой на секунду кажется, что под личиной одного из братьев Скуратовых в питейную вошло что-то злое, нечистое, навье: от знакомой жилистой, гибкой фигуры тьмою так и разит, будто не ярилович это, а дитя Кощея или Мары. На негостеприимный приём и расползающиеся за спиной шепотки Мстислав не ведёт и бровью, только напружиненной походкой приближается к барной стойке, притягивает табурет носком сапога и садится, единым глотком опустошая, неуловимым движением выхваченный у кого-то из рук, стакан с обжигающей настойкой, облизывается блядски, насмешливо глядя Могуте в глаза, как ни в чём не бывало просит плеснуть ему "Жар-птицы". Словно не он пару дней назад голыми руками насмерть забил новобранца, вышедшего с ним на ринг. Словно не его выпустили из острога лишь чудом, сотворённым деньгами и ораторским мастерством Скуратова-старшего.
Агнешка сжимает в руках поднос и хмурит брови, резким поворотом головы убирая лезущие в лицо изумрудные пряди волос, напряжённая, как струна. От грёбаного Скуратова буквально искрит проблемами, разбираться с которыми у неё сегодня нет ни малейшего желания — да вот только распоясавшееся ярилово отродье разве только нож под рёбрами остановит.
— Убирайся, Мстя, — Могута наклоняется, тяжело опираясь руками на стойку, смотрит на расхристанного парня с презрением, кривя рот в оскалистой усмешке беролака. — Убирайся, мне дорога моя питейная.
Скуратов щурится, улыбается широко, радостно, как мало кто решается, поймав на себе недобрый взгляд бывшего дружинника, смеха ради гнущего подковою кочергу; демонстративно тянется, выхватывая из-под локтя Буслаева-старшего тёмную бутыль, не откупоривает — бьёт её об угол стойки и, запрокинув голову, обнажив беззащитно шею, крупными глотками пьёт огненную настойку, раня смеющиеся губы осколками. Агнешка смотрит на то, как кажущиеся чёрными капли крови стекают по дёргающемуся кадыку, и судорожно думает, что Мстя уже пьян, налакался чего-то ведьмачьего и себя не помнит, что он не в адеквате чуть больше, чем полностью, и что это фатально.
— Агнешка, кликни дружинников, — не глядя на неё, коротко велит отец.
Осунувшееся лицо с заострившимися чертами, искажёнными злой весёлостью, поворачивается к ней, из-под спутанной чёлки тяжёлым бешенством полыхают угольные глаза, под которыми залегли тёмные тени; Агнешка не узнаёт его, вечно насмешливого, наглого и разнузданного, чудом не оступается, пригвождённая к полу чужим, диким, ненавидящим взглядом, неприятно-оценивающе скользнувшим по её телу.
— А ведь я к тебе как к брату пришёл, Могута, — щёлкает языком Мстя, всё так же глядя исподлобья, в упор, на Агнешку, стоя́щую, оказывается, слишком, опасно близко к нему. Слизывает чёрную кровь с изрезанных губ и щерится хищно, по-волчьи. — Выпить хотел, полюбоваться племяшкой... Ладная девка у тебя выросла, б р а т е ц, — последнее слово он выплёвывает, как оскорбление, резко дёргая вдруг не ожидавшую такого рывка Буслаеву к себе на колени, вжимает в себя, удерживая почти играючи, легко. Агнешка инстинктивно в его грудь ладонью упирается и вскрикивает от неожиданности, от изумления забыв, что хотела свернуть нелюбимому дядюшке челюсть.
Кожа у Мсти горит, как у лихорадочного, пальцы её пачкаются в крови, проезжаясь по краям разошедшейся раны: будто его рвали когти огромной птицы, не боль причинить желавшей — разодрать в клочья, выскрести из груди горячее сердце, убить. Агнешка эту птицу знает; поднимает ошарашенный взгляд на Скуратова, дёрнувшегося от её прикосновения, будто от ожога, и вдруг видит, что чёрные глаза его бедовые — трезвые совершенно, колкие, мёртвые, что под злой весёлостью в них плещется боль, бессильная глухая тоска приговорённого.
Агнешка вообще-то не из робких, портить наглющие морды распускающему руки быдлу привычная, хоть китежские парни и давно уже выучили, что лапать буслаевскую дочку себе дороже; только в это мгновение она отчего-то теряется совершенно, чувствуя обжигающие ладони, бесцеремонно оглаживающие бёдра, теряется, ощущая горький запах табака и костров, вина и крови, железа и мокрой шерсти. Теряется под взглядом угольных волчьих глаз — и пропускает момент, когда Мстя запускает длинные пальцы в жёсткие изумрудные пряди у неё на затылке, притягивает к себе и не целует — кусает губы пребольно, размашисто слизывает выступившую кровь и сталкивает девчонку с колен, будто вмиг про неё забывая. Агнешка падает на заплёванный пол, стёсывая в последний миг подставленные ладони, рефлекторно, выучено заползает под стойку, спасаясь от ног пьяной толпы, и — смотрит.
Как с места взвивается в ярости отец, нанося удар, который должен был раздробить ярилову отродью челюсть, — вот только Скуратова уже нет на месте, он стоит в двух метрах в стороне, злорадно хохоча: вместо его челюсти Буслаев-старший попал по злополучной бутыли, запустив её через весь зал в противоположную стену. Как со звоном сыпятся осколки. Как кто-то из хмельных сварожичей пытается ухватить дружинника за тёмные патлы, но не удерживает — волчий ублюдок выскальзывает стремительно, вмиг переворачивая тяжёлый дубовый стол: кажется, кого-то придавливает, в поднявшемся шуме ни черта не разобрать, только слышится дикий, безудержный смех, горчащий на языке. Юркий, вертлявый стрибожич пытается Мстислава перехватить, только тот, рванувшись вперёд, бьёт его по виску, почти вырубая, разворачивается, перехватив руку, дёргает немилосердно — жуткий треск Агнешка слышит прежде, чем видит чёрную кровь и обломок белой кости, торчащей из неестественно вывернутой руки. Только Скуратову этого, кажется, мало: он крепко добавляет пару раз под дых и отшвыривает полубессознательного парня от себя; тут же, не останавливаясь, подныривает под нож здорового его товарища, саданув его локтем в живот, блокирует удар в бок. Сдавленно охает, получив по рёбрам, на секунду исчезает за спинами нападавших... но уже в следующее мгновение невесть каким образом вскакивает на барную стойку, раскидывая бутылки с дурманными настойками стеклянным фейерверком. И щёлкает зажигалкой.
Агнешка видит, как расширяются глаза её отца, когда, будто всю ярость Скуратова впитав, пламя вспыхивает вокруг, словно живое, облизывает плоть полубогов, рванувшихся к выходу, зверем вгрызается в пьянчужек, затупевших от хмеля; Агнешка давится прогорклым воздухом и сгибается в кашле, сквозь давящий шум в ушах слыша, как смеётся, смеётся, смеётся ярилово отродье.
Двое подоспевших дружинников влезают на стойку, однако, Скуратов легко сбрасывает обоих на усыпанный битым стеклом пол, движется так стремительно, что его силуэт в дурманном дыму кажется размытым пятном. Он смеётся, даже когда его хватают за ноги и стаскивают со стойки, смеётся, исчезая в клубке рук и ног. И даже когда в отсветах шипящего пламени сверкает лезвие...
— Довольно!
Только сейчас Агнешка понимает, что всё это время задерживала дыхание. Она выглядывает из-под стойки, озираясь недоумённо: всюду — дым и гарь, но огня нет, ни единой искры, и в сгустившемся мраке она не сразу замечает того, кто остановил творившуюся здесь вакханалию, — а заметив, замирает на месте, как вкопанная. Он стоит над ней, страшный, худой как скелет, возвышающийся как большое безлистное дерево, и разит от него потом, вином и тяжёлым болотным духом. Агнешка Богшу, волхва-одиночку, многоликого оборотня, что, по слухам, творит у себя в чаще чёрную, запретную магию, поклоняясь навьим богам, знает за глаза, но встречает редко, сознательно избегая, и сейчас непроизвольно втягивает голову в плечи, потому что за издевательскими ужимками его и суетливыми жестами видит безумный блеск тёмных, подведённых сурьмой глаз. Говорят, Богша редко берёт учеников, да и мальчики сами воют, лишь бы не оказаться под его наставничеством: детей он дерёт за малейшую провинность, как сидоровых коз, ни малейшей скидки на возраст не делая. Говорят, Скуратов в его лачуге шесть лет прожил, непонятно чему учась, оттого спина его шрамами и изукрашена.
— Довольно! Пустите его, — рявкает колдун снова, и на этот раз его приказу подчиняются мгновенно — и зря, потому что в следующий же миг ярилово отродье нашаривает окровавленными пальцами потерянный кем-то в пылу драки нож, и, просвистев в воздухе, тот вонзается в стену прямо рядом с головой Богши и застревает, вибрируя. Сгустившуюся вслед за этим тишину можно черпать ложкой.
— Оборзел, сучёныш? — обманчиво-ласково осведомляется мужчина, глядя на бывшего своего ученика странным, нехорошим взглядом: так смотрят на любимого сына, словившего героиновый приход, так смотрят на подыхающую тварь, раздумывая, не милосерднее ли будет её добить, избавляя от мучений.
Скуратов сла́бо улыбается окровавленными, разодранными губами.
— Прости. Я не сразу понял, что это ты.
Богша кривится, сплёвывает на пол, шарит в кармане и швыряет Агнешкиному отцу, отделившемуся от кучки дружинников и тех, кто полез в драку за ними вслед, тяжёлый кошель.
— Это задаток. Остальное получишь от Скуратовых — с процентами, если не заявишь официально князю.
— Его в острог надо, — хмурится Могута, скрещивая руки на широкой груди. — Чтобы уже так скоро не вышел. Знаешь, скольких он сегодня изувечил? Только сегодня — а он так бесится уже неделю как!
— Перебесится, — в манерах Богши то и дело проскальзывает что-то угодливое, льстивое, но в чудно́ подведённых сурьмой тёмных глазах велесова внука плещется холодное, расчётливое безумие фанатика, и под его тяжёлым, каким-то царапающим взглядом бывший дружинник отступает, не желая связываться с чёрным волхвом. — У меня он об остроге молить будет, уж поверь, — он хватает юношу за каштановые пряди на затылке, поднимает, заставляет встать. — Идём, сучёныш.
Мстислав шипит, из-под его руки выворачивается, но следом ступает не то чтобы покорно — безразлично. Агнешка обхватывает себя руками и думает, хотел ли этот бешеный, бедовый и правда сегодня сдохнуть среди битого стекла, хмеля и чёрной крови. В её ушах всё ещё звучит его надрывный смех.
***
В хижине, в которой он провёл долгие шесть лет своего про́клятого ученичества, густо пахнет болотом и — едва уловимо и сладко — кровью, этот запах давит на виски, знакомый до чёртиков, до алой пелены перед глазами. Богша опирается на бревенчатую стену, костлявый и тощий, словно разгулявшееся Лихо, косится с едва уловимым презрением, мерзко отдающим жидковатым сочувствием, а после хватается за ремень.
— Снимай кожанку.
— Не дождёшься, сука старая, — Мстя щерится хищно, следя чёрным, холодным взглядом за каждым его движением. — Я тебе больше не ученик, драться не дам.
— Ещё скажи, блять, что взрослым, самостоятельным стал, м? Давай, падла, я ж послушаю, — колдун яд цедит, не скупясь, мягко ступает ближе, склоняя голову на бок. — Мне ж охуеть как любопытно, какого Вия ты творишь? Какого хера ты ведёшь себя, как дитё, у которого в песочнице любимую игрушку отобрали? Я этому тебя учил, а, мудак ты болезный? Если не умеешь своё блядство сдерживать, умей хотя бы концы прятать в воду! Стоять!
Рванувшийся было к двери Мстя замирает, тяжело дыша от клокочущей внутри ярости, в лютых чёрных глазах вновь зарождается бешенство. Длинные пальцы сжимаются и разжимаются в кулаки, дрожат и гнутся так, словно он сломать их хочет, весь он расхристанный, взвинченный, напряжённый, как натянутая струна, кажется, вот-вот бросится и зубами в глотку вцепится, только Богша, его четырнадцатилетним беспутным мальчишкой знавший, видит, чует: коли бросится, так в костёр, себе самому на погибель. Его корёжит, ломает на глазах, будто наркомана, оставшегося без дозы, заострившиеся черты искажены мукой, он похож на зверя, которого загоняют красным, на того, кто сам себя в западню привёл.
— Снимай кожанку и садись. Я твою кровь мразотную отсюда чую.
Мстя подчиняется. В полумраке хижины кожа его, покрытая испариной, кажется бледнее, чем обычно, под ключицами и на рёбрах влажно чернеют разошедшиеся края рваных ран, оставленных клювом и когтями беркута, пара прошедших вскользь порезов от лезвия ножа рядом с ними почти неразличима. Богша хмурится зло, растирает в чернокаменной ступке пряным дурманом пахнущие травы, грубо втирает кашицу в горячую кожу бывшего ученика, дёрнувшегося от жгучей боли, но в следующую секунду вновь застывшего. Раны не исцеляются — рубцуются, остаются шрамами.
— Почему на тебе нет обережной вышивки?
— Её она делала, — голос чужой, глухой, бесстрастный.
Богша допрос не продолжает — ждёт, и ждать может бесконечно долго. Мстислав сдаётся.
— Она видела меня с другой.
— С которой?
— С Алёной.
Колдун зло цокает языком. В Китеже говорят, яриловичи на блядки с пелёнок ходят, и правду ведь говорят, только молодые дурёхи каждый раз до последнего верить отказываются.
— И что, Скуратов? Кончай из-за девки с ума сходить, смотреть на тебя тошно. Не мне тебе рассказывать: захочешь — всё позабудет, будет твоей.
— А дальше? — Мстислав резко подаётся вперёд, смотрит из-за растрёпанной чёлки исподлобья, в упор, кривит израненные губы в оскалистой волчьей улыбке. — Дальше что, Богша? Я ведь убью её однажды, шею сверну; я её или она меня. Ты её не видел тогда... да и прежде тоже. Хватит её мучить, я так... не могу больше, хватит.
— Ишь, как заговорил, — колдун усмехается неприятно, наклоняется к нему в ответ. — Её, значит, отпустишь, а сам так и будешь бесноваться, м? Ты на меня так не смотри, я твои глазища подлючие знаю, аспид: сегодня вроде как в уме, а завтра устроишь кровавую баню?
— Сам говорил — перебешусь.
— Сам говорил — сам себе не верю. Не из таких ты, бедовый, — Богша трёт усталые глаза, размазывая сурьму, зло барабанит пальцами по столу. — Хош, отсушу тебя? Враз к ней тянуть перестанет, забудешь всё, как не было.
— Но ведь было же, — медленно, нехорошо как-то усмехается Мстислав. — Было.
Колдун ругается сквозь зубы и наливает ему водки.
Из хижины бывшего учителя Мстислав уходит на рассвете. Богша не ложится: руны обжигают ладони, оставляют подпалины на столе, руны покрываются инеем, могильным холодом студят пальцы. Руны дают ярилову сыну десять лет, руны обагряются чёрной кровью.
***
— Какого лешего ведёт он себя так, а? Будто ему так тяжело и трудно! — Василиса хлопает дверью, от чего подпрыгивают кружки на обеденном столе. Велимир устало прикрывает глаза, а Вит качает головой. Снова началось. Они только вернулись из очередной питейной, которую погромило намного сильнее, чем предыдущие. Эта была любимая Лисина питейная. Знал ли об этом Мстя? Она сомневалась, потому что редко говорила об этом месте. Но его ебучие яриловы руки и туда дотянулись. Крикнув отчаянно в пустоту, она стала ходить кругами. Возможно, это потому что ей не удалось получить любимую настойку и выпить её залпом перед сном, возможно, потому что она ветром разом подняла все осколки и обломки, а после аккуратно сложила, чтобы хозяева смогли найти там хоть что-то ценное, возможно, потому что ей приходилось подчищать за ним и глупо оправдываться. Возможно, она просто злилась на его показушность, потому что сама мучилась тихо. Как казалось ей.
— Лис, ты ведь тоже не ангел, смирись. Терроризируешь нас так, словно мы твои подчинённые. Напиваешься у себя, а гадким куревом провонял весь дом. Хоть что это за трава то? Ничего из внешнего мира так не воняет. — Велимир тронул друга за локоть, но Вит лишь дёрнулся. Он старший брат, он живёт в этом доме, и его это достало.
— Ой да ладно! Тебе то что? Дома-то не появляешься, всё якшаешься со своим котом!
— Лиса! — тут уже не выдержал Велимир, но он получил в ответ лишь шипение и колкий взгляд.
— Да ну нахуй вас, вот правда. Можете сходить на друг другого, далеко идти не придётся. — из дома она вышла, снова оглушительно громко хлопнув дверью, а парни лишь тяжело вздохнули.
Обернувшись беркутом, Лиса закричала в небе, поднимаясь всё выше и выше, до тех пор, пока кислорода в птичьих лёгких стало не хватать. Тогда она стрелой обрушилась вниз и резко расправила крылья, поймав поток ветра. Она летела, чтобы лететь. Лишь бы делать что-то, лишь бы двигаться. Теперь полёт для неё не радость, а дикое спасение. Василиса кружила долго, она смотрела на лес под ней, на город, который издалека казался крошечным. Она вспомнила, как летала так с Мстей. Это были его первые разы, он не знал ещё как поймать верный поток, когда нужно устремиться вверх, а после падать. Когда Лиса предложила свою помощь, она не думала, что он согласится. Но услышав пресное: а почему бы и нет, радостно захлопала в ладоши, и стремительно обернулась в беркута. Они вместе летали, ветра стали для них ласковыми друзьями, щекотали перья, а когда всё заканчивалось, то они долго лежали и обсуждали их совместный полёт. От воспоминаний этих — тошно. Муромцева сложила крылья, и стала падать. Приземлившись на знакомой поляне, что выходи́ла за черты леса Китежа, она сразу обернулась человеком, и птичий крик обратился в людской. Она упала на колени, схватилась за волосы, и вопила надрывно.
— Ненавижу! — Лиса вскинула руку, ударяя волной ледяного воздуха по деревьям. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу суку блядскую! Убить бы! Убить нахуй! — каждое её ненавижу сопровождалось ударом о деревья, каждое её убить было резким северным потоком. Она взвизгивала, снова ударяла, и мёрзла отчаянно. Рухнув на землю от усталости, она снова заплакала. Её заебали слёзы, но она всё плакала и плакала, не находя себе места.
Лиса очнулась, когда из леса выползла какая-то тварь. Сколько она так сидела? Тяжело сказать. Вскочив на ноги, она сразу выдернула меч из ножен. Благо ей хватило ума уйти с ним.
— Девка, что ж ты натворила! Глянь вокруг! — стрибожья дочь неуверенно оглянулась. Вместе ровных рядов деревьев были сплошные проплешины и изученные стволы.
— Чего молчишь? Не совестно тебе? — Василиса знала, что с тварями опасно вступать в диалог. Но и опознать её сразу не выходило, многие любили перекидываться и притворяться.
— Может, совестно.
— То-то же! Чем отплатишь лесу за его утрату?
Голос у твари был шипящим, вкрадчивым, в иное время он бы заставил кричать от страха. Василиса усмехнулась. Кажется, молниеносный ответ, сорвавшийся с губ, её даже повеселил.
— Любовью.
***
Мстислав шёл медленно, особо не торопясь, через сугробы по колено, к избе, стоящей одиноко среди стволов деревьев. Она не выглядела как лачуга Богши, от одного вида которой выть хотелось от уныния. Нет, брёвна выглядели новыми, крыша явно не протекала, стёкла в окнах сверкали чистотой, а из трубы шёл дым и пряные запахи. Он не знал, зачем сюда решил прийти, ведь ведьму, живущую тут, очень не любят. Богшу не любили за его поклонение навьим богам, за его резкую прямоту, за грубость и безумие. Дару не любили за мягкие улыбки, уколы прямиком в сердце, и за чёрные заклинания, на которых в прошлом её постоянно пытались поймать, а сейчас перестали. Она никому не вредит. Не представляет угрозы, пока ей самой это не будет выгодно.
Остановившись перед домом, Скуратов глянул по сторонам, и занёс руку для стука, но дверь отворилась, а он сразу же попал в плен цепких ядовито-зелёных глаз.
—Ты долго. Проходи, не впускай холодные ветра. — Мстислав послушно зашёл. Нельзя с ней пререкаться, нельзя её ослушиваться. Не зря же её все боялись, но у него, почему-то, это отчаянно не выходило. Она выглядела как молодая, привлекательная женщина, носящая простые платья, которые плотно облегали её фигуру. Скользнув по ней изучающим звериным взглядом исподлобья, он усмехнулся своим мыслям, а дверь за ним с грохотом захлопнулась и закрылась на затвор. Уж не оказался ли он в ловушке?
— Ты позвала, ведьма, я и пришёл. — Мстислав улыбается по злому, волчье скалясь на лёгкую добычу. Травы, которые жгут для призыва, неприятно щекочут нос. Его поманили, как дворовую псину, а он и примчался. Сука. — Что, твою постель давно не грели? Решила воспользоваться молодой яриловской кровью? Слышал, тебе она нравится. Или проверить вздумала, чем же в душу твоей ученице ненаглядной запал? — Скуратов Дару за руки хватает порывисто, к себе притягивая, в очи её зеленющие заглядывая, в пламени адском купаясь. Он губы перечные сминает, ведьму под себя подминает, её тело руками трогает, рёбра пересчитать пытаясь. Дара отрывается от него, давая хлёсткую, унизительную пощёчину. Мстислав хохочет, опасно глотку оголив. Лиса никогда ему пощёчин не давала. Никогда унизительно не била. А вот он её — да.
— Не смей так обращаться со мной, Скуратов! — Дара платье поправляет, пальцами к бусам тянется, да обрывает себя на полпути. — Прокляну, и не гляну даже на то, что меня с твоим отцом связывает. Садись. — голос у неё спокойный, без эмоций совсем, не выдаёт, что сердце мгновения назад стучало, отчаянно плача навзрыд. Голос у неё жидким холодом под кожу лезет, морозит изнутри. Совсем не такой, как у Лисы, когда та злилась яростно. Нет, от голоса этого веет миром загробным.
Дара сама плохо понимала для чего призвала Мстислава сюда. Но чуяла, надо это сделать. Надо эту бедовую голову вправить на нужную колею, иначе Китеж сгорит дотла, а огонь смертоносный будет разгонять северный ветер. Больно было ей смотреть на Василису, которая была больше похожа на тень. Больно было чуять от неё запах травы, которую выращивают бедовые девки, которых ведьмами назвать было стыдно, видеть её чуть затуманенный разум от алкоголя. Лицо Муромцевой, после того как она видела, как Скуратов насмерть забивал невинного, Даре будет сниться в страшных снах, а ведь она видала и худшее. Лиса дочерью ей стала за те четыре года, что воспитывалась у неё. Когда та только появилась в Китиже, Дара знала, возьмёт её к себе на обучение. Но когда заявила свои права на девочку, та сказала, что хочет быть дружинницей. Для Дары это было даже лучше. Пусть она будет курсантом, но гонять её Дара будет как настоящую ведьму. Она даже деньги за обучение перестала брать после первого года. Тогда она точно убедилась, что её эта девка, до мозга костей её.
Она внимательно смотрела на Мстю, на то, как он сел, по волчьи скаля зубы, на шрамы от беркутовских когтей на груди, что выглядывала из-под кожанки. Ярилово отродье.
— Сколько ещё бесноваться собираешься? — Дара изящно села напротив Скуратова, доставая любимые карты, начиная методично перемешивать колоду.
— Не твоего ума дела, ведьма. — она недовольно цокнула языком, прямо как Лиса.
— Моего, если ты собрался разнести тут всё подчистую. Зачем срываться на тех, кто не заслужил расплаты? К чему трата твоей огромной силы, если уходит она в никуда? Глупец, к чему вообще всё это представленье? Сам ведь виноват. — услышав тихий рык, она едко улыбнулась, — Да, Мстислав, сам. Ты прекрасно всё понимал, знал, что не сможешь быть с Лисой. Либо ты сожжёшь её в итоге, либо она тебя, потому что природа у вас такая. Брать всё сразу и до конца. Но ты пошёл самым мерзким путём, изничтожив девочке душу. Ты хоть видел её? Во что она превратилась? О чём я. Сил у тебя не хватит взглянуть на ту, что предал.
— Не предавал я её, другое то, пустое.
— Знаю. А она знает? Ты вдумывался в те горячные слова, что выпалил ей тогда? Не говори, что думал в первую очередь о ней. О себе думал. Надеялся, что переболеет, все же девки могут просто переболеть, да? Лиса не всё. Ты знал это и пошёл наихудшим путём, решив иссушить не быстро, а медленно, время тяня. — Мстиславу слышать всё это было противно горько. Знал он всё и без глупых нравоучений ведьмы. Убил бы нахуй её, да вот только впервые в жизни неуверен в своей победе. Он резко поднялся на ноги, и хотел было уйти, но Дара схватила его за запястья.
Кожа Мстислава горела лихорадочно, физически обжигая, но Дара боли этой не чувствовала. Знала она кожу яриловых отродей, знала, что горит, горит, да перестанет. Знала, что не обожжёт он её, ведь давно это сделал другой. Кожа рук Дары была сухой, ледяной. Не такой, как у Лисы, та словно севером была. От рук Дары веяло могильным холодом, того и гляди, заберёт с собой. Очи её — яд сплошной, смотрели в ночные, чуть прищуриваясь, заставляя зверя бешено метаться в клетке.
— Не терплю подобного поведения. — ведьма резко усадила Мстислава на место, крепко держа запястья, не прерывая игру глаз. — Ты сказал, что не любишь её, соврал, а она приняла за чистую монету. Думает, что не любил её никогда. Думает, игрой всё было, что не было никакой правды в вас. Думает, что играл ты с нею, как с остальными девчонками. Но мысли её — ложь едкая. Любишь ты её. А она тебя. Вы одной цепью повязаны, некуда бежать от этого. — Дара медленно отпускает его руки, а ему казалось, что на запястьях теперь остались метки могильные. Тонкими пальцами она складывала карты в один ей ве́домый узор, всматриваясь в них, уже мало заботясь о присутствии ярилова отродья.
— Ты перестанешь рушить город. Придёшь в себя. Заглушишь эти глупые эмоции, но ни за что не избавляйся, живи с ними. Подобные ошибки оставляй нашей птахе. Ты не ребёнок уже давно. Гнев свой яростный направишь на наших врагов, не на простой люд. Пойдёшь вверх, станешь главным, сможешь хоть купаться в крови, но в крови безумцев. Не нашей. Ты понял? — на каждом предложение она открывала по карте. Они показывали то же, что и при разговоре с Василисой. На ведьмином лице появилась довольная ухмылка. Детям нужно десять лет. Она посмотрела на Скуратова, кивком отпуская. Уже когда он открыл дверь, она внезапно подала голос вновь.
— Но напоследок, можешь побесноваться в некоторых ведьминых избах. Некоторые слишком любят продавать траву юным стрибожьим дочерям, а она им совсем пользу не приносит. — Дара кривит губы в усмешке, передавая мысленно точные данные той гнили, что оскорбляли имя ведьм. Мстислав коротко кивнул и захлопнул дверь громко, так что труха вылетела из брёвен. Ярилово отродье.
***
Заключать сделки с тварями, тем более неизвестными тебе — глупая, отчаянная затея, но Василиса не жалела. Лучше так, чем жить с дикой болью от пустоты в груди. Лучше отдать свои эмоции, лучше сбежать, чтобы забыть. Когда кинжалом она полоснула по руке, тварь зашипела от предвкушения. Она подскочила к девушке, разжала её ладонь, глубоко вдохнула запах тёплой крови, провела отвратительным языком по пересохшим губам.
— Какую любовь ты отдаёшь, девка?
— Любовь к Мстиславу.
— А память?
— Пусть будет. Но любовь забери. Всю, абсолютно всю. Ничего не оставляй.
Смех у твари был трескучим, а сердце Лисы барабаном стучало в груди. Трезвая часть её рассудка вопила о том, что это неправильно. Глупо. Она снова бежит от себя, словно маленькая девочка. Но та часть, что забывалась в траве и настойках, которая пьяно выла, которая когтями драла изнутри — она кричала от радости. Наконец-то кончится всё это, наконец-то рассудок воссоединится. Тварь ещё раз хищно глянула на Василису, но лицо у неё было бесстрастным.
— Сделка заключена, девка. — и тогда она присосалась жадно губами к ладони, выпивая кровь, не давая и капельки скатится мимо её рта. Это было противно, Муромцева даже поморщилась от подобного зрелища. Моргнув, она поняла, что стоит на поляне одна. На руке остался лишь тонкий белёсый шрам. Напоминание. А внутри, там, где всё ревело и бушевало с того момента, как она встретила Мстислава, всё утихло. Ничего.
Лиса удивлённо осела на землю. Ничего. Волновал ли её сейчас Скуратов? Нет. Было ли ей больно от предательства? Нет. Она чувствовала лишь раздражение, как он может так поступать? Изменять, а теперь буйствовать, принося вред Китежу? Как глупый маленький ребёнок, у которого отняли игрушку. Она поморщилась. Она правда любила его? Со всеми его недостатками? Неужели она не заслуживала лучшего? В душе она понимала — не заслуживала. Зияющая пустота затянулась. Её сознание было словно чистый лист. Это пугало и радовало. Глубоко вздохнув, девушка ещё раз огляделась. Лес выглядел так же, каким был и всегда. Погром исчез. Взмыв беркутом в небо, она закричала от радости. Свобода.
Дома она застала Вита и Мира попивающих хмельное, о чём-то тихо болтающих. При её появлении, они замерли и заметно напряглись. Но Василиса обескураживающе улыбнулась.
— Пьёте? И без меня? Ужасно. А ещё друзья называются. — она ловко упорхнула на кухню за кружкой, а вернувшись, плюхнулась на колени к Виту, заставив того вздрогнуть и поднять кружку выше, а после откинулась спиной на колени Мира, улыбаясь во все тридцать два. Рукой нащупав подушку и положив её себе под голову, она поставила кружку на столик.
— А чего молчим? Ну хоть налейте, раз болтать не хотите. — парни переглянулись, но Вит послушно налил сестре, а после положил руку ей на ногу, чтоб она не соскользнула ненароком. Рука Мира легла ей на талию.
— Лис, ты в норме? — голос Велимира был осторожным и вкрадчивым. Он смотрел на неё так внимательно, что Муромцева аж улыбнулась от неловкости. Чуть поджав губы, она протянула руку, и заправила его прядку, что выбилась из неаккуратного пучка на затылке. Волосы у него были кудрявые, пепельно-русые, а глаза мягкие, зелёные с карими вкраплениями.
— Я в норме. Абсолютно точно в норме. Так, о чём вы тут болтали, пока я не зашла?
Втроём они проговорили до двух ночи. Вит ушёл первым, потому что пьянел всегда быстрее, чем Лиса и Мир. Эти же двое ещё долго просидели у очага, болтая о всяком разном, даже не думая задевать тему о Скуратове. Они сидели обнявшись, тихо смеялись, и выглядело это так естественно, словно не было никакого Мстислава в жизни этих двоих. Василиса уговорила Велимира остаться на ночь. За окном январская пурга, куда в такую погоду идти? Когда они поднялись на второй этаж, она попросила его зайти к ней, посидеть ещё немного.
Комната после ремонта сильно изменилась. Стены были выкрашены в тёмно-зелёный, а мебель была больше не светлых оттенков, а фактически чёрной. Достав из тумбочки пару самокруток, которые покупались у местных ведьм, Василиса протянула одну Миру, а другую закурила сама. Когда тот неуверенно покачал головой, она лишь пожала плечами, и положила её на тумбочку. Упав спиной на кровать, она стала смотреть в бревенчатый потолок. Под Миром кровать чуть скрипнула.
— Лиса? Что не так?
— С чего ты взял, что что-то не так? Мне кажется, всё правильно.
— Я знаю тебя лучше, чем тебе кажется. Что ты сделала? Убила его? Почему ты так спокойна?
— Я заключила сделку. — ей вовсе не хотелось рассказывать это Миру. Ей вообще сейчас говорить-то не хотелось, но он точно не отстанет.
— Какую сделку?
— С какой-то лесной тварью. Я отдала всю свою любовь к нему взамен того ущерба, что нанесла лесу. — голос у неё был раздражённый. Она знала, что сейчас начнутся нравоучения, а потому поторопилась докурить. Но Мир молчал, удивлённо смотря на неё. Потушив окурок в пепельнице, Лиса приподнялась на локтях, смотря на сына Перуна.
— Что? Это не похоже на меня? На сильную девушку, которая со всем борется? Это совсем неправильно, потому что я бегу от себя? И ещё не забудь сказать, что легкий способ от всего избавиться обязательно будет иметь свою цену. Давай, нравоучай, только не молчи. Не смотри так. — Василиса нахмурилась, и села на кровати, подмяв под себя ноги. Оказывается, ей не нравится гнетущее молчание. Раньше она об этом и не задумывалась.
— Это твоя жизнь, Лис. Я не буду осуждать тебя за твои поступки. На это у тебя есть Вит. — Велимир сла́бо улыбнулся и сел напротив. Было видно, он немного обескуражен, но глаза всё так же сверкали. В мягком свете кристаллов веснушки у него на носу и щеках фактически не были заметны. Муромцева снова потянулась и убрала прядку волос ему за ухо. Ему давно надо было переделать этот пучок.
Василиса пристально смотрела ему в глаза, пытаясь найти там то, что видела когда-то в других аспидных глазах. Глаза Мира были цвета вечернего летнего леса. В них была нежность, мягкость, стремление к заботе о ней. Она не знала зачем, но потянулась к нему, прикоснулась своими губами к его, целуя сладко, нежно. Мир ответил, но отстранился.
— Лис, не нужно. Ты пьяна, ты под травой, ты только заключила сделку с какой-то тварью. Ты этого не хочешь. — глаза Лисы вспыхнули, но она не отстранилась, наоборот, села ближе.
— Я хочу узнать, способна ли я вообще теперь любить. Вдруг он забрал не только эмоции, но и способность, Мир? Я хочу проверить, я хочу попробовать всё заново. Да и, кому ты врёшь? — она усмехнулась, — Ты знаешь, чего хочу я сейчас. А я прекрасно знаю, чего хочешь ты. Чего всегда хотел. Ты думаешь, я настолько глупа, чтобы не замечать, м? Может, я не хотела этого принимать. Но сейчас хочу попробовать. Мир, пожалуйста. Мне нужно это. — «Нужно раствориться в ком-то, почувствовать себя нужной хоть кому-то, и чтобы всё взаправду» — она произнесла это только в своей голове, но Велимир всё понял. Он потянулся к ней, и ласково поцеловал. Возможно, это был первый столь нежный и мягкий поцелуй в жизни Василисы. Возможно, ей даже нравится это. Он становился настойчивей, напористей, углубляя поцелуй, улыбаясь в перерывах, пока их руки блуждали по телам друг друга. Она стащила с него рубашку, он снял её. Лиса прижалась к нему оголённым телом, целуя его, дразня. Его кожа была мягкой, бледной, но не как у неё самой. Он был тёплым, но не обжигающе. И ей нравилось это. Мир уронил её на кровать, целуя шею, грудь, пересчитав языком чуть выпирающие рёбра, спускаясь всё ниже и ниже, заставляя Лису громко и сладко стонать. Она уснула в его объятьях только утром, а проснувшись вновь начала игру, и лишь к обеду наконец-то заставила себя оторваться от него.
Вечером она стояла на поляне, где обычно собираются дружинники. Месяц она не ходила сюда, боясь встречи с Мстиславом. Месяц дядя пытался вразумить её, говоря, что другого отряда не сможет найти. Но теперь она могла наконец-то продолжить. Короткие волосы были собраны в хвост и перетянуты алой лентой, на пальцах поблёскивал подарок на день рождения от князя — железные когти, что при обращении в беркута дарили её когтям броню. На губах алела помада. Одета она была в привычный чёрный цвет, а за спиной блестели ножны. Никто не удивился, встретив её. Некоторые обрадовались, подошли обняться, пожурили, что она пропустила месяц самых интересных вылазок. Когда пришёл Скуратов, Василиса лишь пробежалась по нему взглядом. В груди ничего не откликнулась. Возникла лишь лёгкая неприязнь от того взгляда, что он бросил на неё. Она насквозь пропахла ч у ж и м запахом. И знала это прекрасно.