V
Лиса очнулась оттого, что дышать ей было нечем. Рядом тихо посапывал Витомир, крепко обнимая и прижимая её к себе, а за дверью шумели ветра, что врывались в разбитые окна на втором этаже, ворошили занавески, легко касались мебели, тихо завывали. Всё это был не сон. Это было горькой явью. Внутри снова что-то оборвалось. В который раз за последние двадцать четыре часа? Тело болело. Она знала, что на правой руке рваные раны от клыков, а на скуле уже, наверное, расплылся синяк. Что было с остальным — она не знала. Только острая боль говорила сама за себя, когда Муромцева решила отодвинуться от брата, чтобы сходить попить. Стараясь не шипеть, она тихо открыла дверь и едва дошла до кухни, держась за стену. Она не смотрела в зеркало, которое висело напротив. Слишком боялась увидеть себя тем. Разбитую, лишившуюся своих волос, слишком новую. Боялась увидеть ту, которой придётся жить без Скуратова. Зайдя на кухню, взгляд сразу метнулся к стене, где ещё не до конца высохло пятно воды, и к осколкам, что лежали подле неё. Это была его любимая кружка. Кое-как налив из графина воды в стакан, Лиса схватилась за него двумя руками, надеясь, что так дрожь не будет сильно мешать. Губы пересохли, треснули, во рту явственно чувствовалась кровь. Солоноватый, металлический привкус, от которого не избавится ближайшие пару дней. Если она, конечно, не сходит в лазарет. Но она не сходит. Скорее, ведьма поможет ей, если Василиса хорошенько попросит. А, может, и тогда откажет. Внезапно стало холодно. Северные потоки скользнули по лестнице вниз и теперь вились у ног хозяйки. Лиса никогда не хотела отпускать их с цепи. Они были слишком опасны для неё, они могли отнять у неё огонь и душу, но теперь внезапно ей стало всё равно. Это уже сделал другой. Ветров теперь больше можно не бояться. Но Лиса знала, южный и западный, да и восточный тоже, она больше не встретит. Они ей не подчиняться, не простят предательство. Кончиками пальцев, Лиса уловила поток и провела по нему рукой, гладя «по шерсти».
— Лиса? Ты чего встала? — Вит выглядел уставшим, а заспанные глаза выдавали все эмоции. Наверное, он долго пытался привести дом в порядок. Наверное, не спал до тех пор, пока она таки не провалилась в сон.
— Я... — говорить оказалось больно, словно в глотке застрял клинок. Она сорвала голос, когда отчаянно кричала. Воспоминание резануло память бритвенно острой вспышкой. Василиса указала взглядом на бокал, и снова отпила. Только сейчас до неё дошло, на сколько же ледяной была вода.
— Лисеныш, пошли обратно. — он взял её за руку и медленно повёл по коридору. Она всё так же не смотрела в зеркало. Лишь снова укутавшись в одеяло, Муромцева поняла, как внутри стало пусто. Казалось крикнешь — и эхо громом раздастся в ответ. Больше она не уснула. Лишь смотрела в пустоту.
***
Она проснулась от прикосновения Велимира. Рассеянно взглянув на него, Лиса пару раз моргнула. Когда он успел зайти? На дворе ведь ночь. Или же нет?
С ним она была знакома с самого попадания в Китеж. Они были одногодками, поэтому учились в одном классе. Он был дружелюбен и учтив, а потому Василисе сразу понравился. Он показал ей потайные места Китежа, вместе они воровали яблоки и вечерами обирали ягоды у соседей, а только заслышав шаги — срывались с места и быстро-быстро бежали, задорно смеясь. Примет ли Мир её теперь такой? Изувеченной, изуродованной изнутри? С северными ветрами, что сорвались с цепи?
— Лис?
— Да?
— Что он сделал?
— Сжёг мою душу.
— А ты?
— Попыталась сжечь его.
— И?
— И мы расстались, раз и навсегда, Мир.
По её щекам потекли слёзы. Царапины отчаянно щипало, но Василиса ничего не делала. Когда Мир аккуратно взял её на руки, и прижал к груди, она позволила себе горько заплакать, цепляясь за него руками, словно боясь снова отдаться северным ветрам, что были излишне вольны в своих действиях. Велимир всегда был с ней рядом, всегда утешал, когда с Мстей шло всё наперекосяк. Это он тогда нашёл её в лесу после летнего скандала. Он на руках принёс домой, передал Витомиру. Он таскал ей чаи и пирожные, когда она заболевала. Он обрабатывал её раны. И сейчас он не предаст, не отвернётся. Примет её изувеченную душу. Найдёт к ней новый подход.
***
Она медленно продвигалась сквозь лес к знакомой ведьминской избе. Ей не хотелось появляться в городе в таком виде. Через снег идти было тяжело, всё ныло, болело, но ей нужна была эта боль, Василиса хваталась за неё отчаянно, будто утопающий за круг. Наконец-то дойдя, она тихо постучала три раза. Ей сразу же открыли. Дара окинула её цепким взглядом и недовольно цокнула, отворяя дверь шире. На вид ей нельзя было дать больше 30, на деле никто не мог сказать точно, сколько именно ей лет. Она была лучшей из лучших, но никогда не хотела власти, а потому жила тихо, изредка выбирая себе учениц. Волосы у неё были цвета воронова крыла, а глаза зелёными, словно про́клятое варево в котле. Она всегда одевалась просто, но с изяществом. На руках звенели браслеты, на пальцах сверкали перстни. Бусы алели на фоне простого синего платья.
«Он разобьёт тебе сердце».
Слова эхом раздались в голове. Дара знала это. И Лиса знала, с самого начала. У яриловых детей слишком горячая кровь, тупо ждать от них верности. Лиса знала, что всё закончится так, но убила эту правду в себе давно. Она верила, что их любовь сильнее предрассудков. Глупая девка, которая поверила, что стала кому-то важной. Кому-то нужной. Оказалась использованной и выброшенной на помойку.
« — Ты меня больше не любишь?
— Нет, не люблю».
Здесь, в задымлённой избе, эти слова показались грохотом. Василиса не хотела верить, но верила. Ведь если любил, то зачем изменил? Зачем? Если бы он сейчас пришёл, всё сказал бы, она бы простила. И сама бы просила прощения. Но он не придёт. Он больше её не любит. А любил ли? Хоть когда-то? Хоть чуть-чуть? Он любил её, или всё это Василиса придумала сама? Нежные взгляды, касания, смех. Их пламя, совместное пламя? Было ли это ёбаной явью? Или же лишь плодом её обезумевшего разума?
— Было правдой всё, Лиса. Не убивай себя. — голос Дары вывел Муромцеву из оцепенения, и она сделала пару шагов навстречу своей учительнице. За эти четыре года она стала ей родной. Заменила мать. Василиса мечтала быть похожей на эту загадочную ведьму, но в то же время страшилась стать ею. Ведь такая жизнь — не для неё.
— Раздевайся догола. Мне нужно осмотреть тебя. Волк не хило помотал и тело, и душу. — это был приказ, который нельзя ослушаться. Да она бы и не решилась. Стянув с себя сначала верхнюю одежду, девушка скинула сапоги, поморщившись, стащила рубашку и брюки, отправив к куче и нижнее бельё. Дара смотрела на раны и сквозь них, туда, где пустота начинала виться от этого взгляда. Она снова недовольно цокнула языком. Василиса не видела себя, явно не видела, ибо иначе бы не дошла до неё, не смогла бы поверить, что-то, чем стало её тело — правда. Кожа на руках — лоскуты, плохо залеченные явно её братом, ноги исполосованы когтями волчьми, вся она один большой синяк, лица не считая, хоть там один и начинал медленно расползаться уродливой змеёй. Взяв с полки баночку, она подошла к своей ученице, и принялась густо намазывать раны, ссадины и порезы мазью, что пахла перечной мятой. Василиса поморщилась от того, как сильно она щипала, но ведьма строго глянула на неё, и выражение лица Муромцевой вновь стало бесстрастным. Раны зарубцуются, шрамы станут фактически неразличимы. Негоже им так ярко красоваться на молодом, девичьем теле. После она укутала её в лоскутное покрывало и усадила на скамейку, поставив перед ней кружку отвара, а сама достала любимые карты из мешочка и стала медленно их тасовать. Дара пристально смотрела ей в глаза. Ведьма наверняка догадалась обо всём, что случилось, но тактично ждала Василису.
— Он целовал другую.
— Он ярилово дитя.
— Это не значит, что можно предавать меня.
— Для него это ничего не значит.
— А для меня значит. Значило.
— Один поцелуй — и ты решила сжечь вас обоих?
— Неправда! — Лиса вспыхнула. Она старалась не вспоминать то, что происходило перед дракой, и во время драки. Но прекрасно помнила, что было после.
« — Ты меня больше не любишь?
— Нет, не люблю».
— Правда. Себе-то не ври, пудри мозги другим, но с собою будь честна. Ты хотела его убить, потому что присвоила его себе, как вещь, и не думала о том, что в голове у него. Тебе важна лишь только ты и твои чувства.
— Дара!
— Правда глаза режет, да? Девка, ты чуть не наложила запретное проклятье, и если бы ты выжила, то тебя бы казнили. И ни твой дядюшка, ни я бы тебе не помогли.
— Я не хотела...
— Ты — может и нет, но вот часть тебя, от которой ты так стремительно несёшься до сих пор — да. Ты чуть не убила того, кого любила, за то, что он по своей природе требует горячей крови других. Ему больно сдерживать себя, это же ярилово отродье, черт бы их забрал! А ты могла понять, но так глубоко погрузилась в безумие, что сама не понимаешь, что творишь. — девушка вскочила и хотела было начать одеваться, чтобы сбежать из этого места куда глаза глядят, но остановилась от громкого голоса Дары.
— Сядь, Василиса! Не терплю истерик. Не этому я тебя учу! Пойми ты своей дурьей головой, ты сама разрушила всё, не видела сквозь пальцы, привязывала к себе жёсткими цепями, а теперь винишь.
— Неправда! Он вёл себя отвратно, зная, что я поплетусь за ним, словно собачонка дворовая, которой кинули кусок мяса, потрепали за ушами, а после она бежит за этим незнакомцем, отчаянно прося ласки. Я была для него этой собачонкой! Он не любил меня! Использовал, а после выкинул, когда надоело играться!
— Вы оба хороши.
Василиса молчала. Дара не оправдывала Мстислава, но и не поддерживала её саму. А нуждалась ли она в поддержке? Наконец, ведьма глянула на расклад, который у неё получился, и довольно хмыкнула.
— Зря ты, девка, косы-то отрезала. В них же сила твоя была, горе ты моё.
— Отрастут.
— Уж отрастут, не сомневаюсь. Одевайся. — и Лиса послушно оделась. Перед выходом ведьма вручила ей банку мази, как сама она говорила чрезвычайно секретной, потому что действовала она ужасающе быстро, и сделана была не весьма законными заклинаниями, и также мешочек трав успокаивающих. Обратно она шла уже через город.
***
Дара гранатовые бусы в тонких пальцах перебирает, на запястье наматывает, будто монахиня чётки, кривит перечно-алые губы, усмехаясь горько пришедшему на ум сравнению; Дара по смоляным кудрям ведьминским проводит тяжёлым гребнем, готовясь ко сну, тушит свечи, оставляя лишь одну истекать воском на столе, поворачивается, чтобы опустить тяжёлый засов, только в дверь избы вдруг принимаются стучать истерично, и в полумрак горницы почти падает растрёпанная девушка, белыми от стужи пальцами дублёнку у груди сжимая.
— Рогнеда? — Дара недоумённо изгибает чернёную бровь, а в следующее мгновение подхватывает племянницу под локти, почти силой на лавку усаживая; Алтынникову всю трясёт; на виске, там, где вырвали клок волос, кровь запекается коркой; искусанные, израненные губы шепчут что-то неразборчиво, лихорадочно; дикий ужас плещется в обычно бесстрастных карих глазах. — Что слу... а впрочем, погоди, сейчас...
На самом деле, Рогнеда Даре не племянница — внучка, но о своих годах ведьма распространяться не любит, да и к высокомерной завистливой девчонке особенной нежности не питала никогда, прикипев душой к не родной по крови, но близкой по натуре ученице. Тем, верно, и отвадила её от себя: Рогнеда к ней приходила редко, а сейчас вот тянется к тётке, покорно из рук её дымный настой принимая, пьёт безропотно, не обращая внимания на то, что после ведьма из той же чашки отпивает сама, на минуту прикрывая веки.
Дара смотрит глазами Рогнеды, слышит её ушами, чувствует запахи и прикосновения, что она ощущала полчаса каких-то назад, сидя в ведьмачьей питейной. В голове Дары осами мечутся злые, полные торжества и тёмного любопытства мысли племянницы; белокурая подружка, пристроившаяся напротив, косится на неё встревоженно, хмурит тонкие брови.
— Ну, зачем тебе это, а? Посмотри вокруг, на тебя многие заглядываются, захочешь — любой твоим будет, что за глупые игры?
— Тебе не понять. — Рогнеда усмехается, отвернувшись от неё, сжимает кулак, впиваясь длинными, остро заточенными ногтями в ладонь. Никому не понять, почему от одного взгляда на счастливую, звонко хохочущую Муромцеву так тошно становится, почему так хочется показать зазнавшейся племяннице князя, для которой китежских законов и предписаний не существует, каково это — чувствовать себя такой же, как другие, каково это — когда оказывается, что ты ни для кого ничего не значишь, что тобой просто пользуются, как всегда пользовались Рогнедой, за удобную пешку её принимая. — Я просто хочу отвлечься. Он же теперь свободен, в чём проблема?
Подруженька мнётся, собираясь с ответом, но Алтынниковой её слушать неинтересно; она соскальзывает со своего места, уверенно огибает стол, приближаясь к углу, в котором, вопреки обыкновению, в одиночестве сидит один из братьев Скуратовых. Тёмные патлы неопрятно падают дружиннику на лицо, скрывая взгляд чёрных глаз, искусанные губы кривятся зло, он бездумно кончиками пальцев по ободу своего кубка водит, и, мельком заглянув в него, Рогнеда видит, что на самом дне его вязко плещется жидкость цвета нефти. "Омут". Неинтересно — для каждого он свой, чужие мысли подсмотреть не выйдет. Алтынникова улыбается соблазнительно, поймав на себе тяжёлый, жалящий взгляд, оценивающе скользнувший по её телу, опирается о стол, склоняясь к нему, но слышит тихий, злой какой-то смешок, а после её бесцеремонно тянут на колени, горячее дыхание касается уха.
— Только не надо предварительных игр, — шепчет ярилов сын, и весёлая ненависть в его голосе пугает её больше, чем обжигающие пальцы, больно сжимающие её под юбкой. Даре кажется, что она уже всё поняла; во всяком случае, дальше ей смотреть не хочется.
— Что он с тобой сделал? — спрашивает ведьма, усилием воли возвращаясь в себя, в здесь, в сейчас.
Рогнеда давится всхлипом, дёргает зло дублёнку, накинутую на голое тело; на шее — синюшное ожерелье от душивших её пальцев, на белой коже багровым расцветают синяки и гематомы, кровяные потёки, укусы, а ниже... Дара неверяще касается алого ожога на бедре племянницы, ожога, формой более всего напоминающего мужскую ладонь; Рогнеда вскрикивает, когда ногтем тётка неосторожно задевает вздувшиеся на коже волдыри.
— Как он вообще... — ведьма со свистом втягивает в себя воздух, измученно прикрыв веки, вспоминает растерзанное тело Лисы, смотрящей на неё покрасневшими от слёз глазами. Ублюдку, которого Люторад растит, как родного сына, не в первый раз срывает крышу, но впервые она видит, чтобы ярилово отродье творило такое, творило в открытую, не таясь. — Зачем ты к нему вообще полезла, дурёха?
— Он за это заплатит, — Рогнеда поднимает на неё глаза, блестящие от невыплаканных слёз, даже не пытаясь прикрыть свою наготу, смотрит требовательно, будто в детстве, во времена своих бесконечных капризов. — Я пойду к дружинникам, он...
— Он? — словно очнувшись от сна, Дара вскидывает голову, усмехается зло, трёт ноющие виски. — Заплатит его отчим, дружине ли, князю ли — безразлично. Да и разве насильничал он? Ты сама ему себя предложила, желая Василису кольнуть побольнее, думаешь, он этого не понял?
Губы Рогнеды начинают дрожать от обиды и боли, Дара бросает ей слова безжалостно, глядя прямо в расширившиеся от непонимания глаза, — бессердечию пришлось научиться, когда собственную душу её разорвали в клочья, когда от казни её спасло лишь вмешательство Люторада Скуратова. Оказалось, быть должной ему — хуже, чем подписать контракт с христианским Дьяволом, — особенно, когда приходится выгораживать его ручное чудовище, что само не ведает, что творит.
— Я залечу твои раны, Рогнеда, успокою боль, — шепчет она, мягко касаясь щёки отдёрнувшейся от её руки девушки. — А ты никому об этом не расскажешь, слышишь?
Дурманный настой закипает в котле, дурманный настой сотрёт страшные воспоминания, заберёт муку. Жаль, что нельзя опоить им Лису, что сердце своё девичье протягивает в ладонях тому, кто никогда не будет его достоин; жаль, что им нельзя опоить Скуратова, который сам, кажется, оказался прикован к стрибожьей дочери железной цепью: как ни бесится, порвать её он не в силах. Ведьма перебирает карты, ведьма глядит на расклад, но видит лишь боль, кровь и смерть, видит горящие во тьме чёрные глаза и удавку, затягивающуюся на тонкой шее.
***
— Очнись, Василиса. О чём ты только сегодня думаешь? — Дара недовольно смотрит на четырнадцатилетнюю племянницу князя, пока ещё неловко пытающуюся сложить пальцы в знак, изображённый на иллюстрации в её книге. Светлые волосы девочки аккуратно собраны в косу, перекинутую через узкое плечо; она прямо, гордо держит спину, хоть и несколько робеет перед новой наставницей, и Дара не без удовольствия думает, что через пару лет эта пташка превратится в одну из первых красавиц Китежа.
— Просто... я утром тренировалась у реки, и мне один мальчишка показал, что лучше пальцы вот так складывать, — Муромцева губу от напряжения прикусывает, стараясь воспроизвести жест в точности, и, осознав, что сейчас произойдёт, ведьма спешно её руку ладонью накрывает, но не успевает всё равно: кухонная утварь на шкафу разлетается в дребезги, наставница в последнюю секунду выставляет перед собой и девочкой щит.
— Что... что я сделала не так? — шепчет побледневшая Василиса.
— Всё так, — ворчит Дара, отточенными жестами заставляя осколки вновь собираться в единое целое. — Только не к месту, не вовремя и сама не ведая, что творишь. Если сложить пальцы так, знак усиливается. И что это был за мальчишка?
Щёки девочки вспыхивают.
— Я мало кого здесь знаю, а этот меня года на три, наверное, старше был. Черноглазый такой. Лохматый, смуглый, как цыган.
— Если цыган, то Лиховидов, наверное, — рассеянно отзывается Дара.
— Нет, Данко я знаю, — неожиданно качает головой Василиса. — Это кто-то другой был.
— Тогда, видимо, один из братьев Скуратовых, — Дара хмурит брови, усмехается одними губами, в скупой ласке проводя ладонью по белокурым косам своей ученицы. — Ярилов сын. Осторожнее, Васька, ещё разобьёт тебе сердце.
***
Говорила же тебе, Лиса, говорила ещё тогда. Яриловы дети любят страстно, до одури, да только любовь их исступлённая мучает, иссушает, лишь пепел после себя оставляя. Говорила тебе, Лиска, говорила, отчего же не слушала ты? Отчего не верила?