IV
Морана яростно властвовала за окном, заметая избушки по самую крышу, устраивая вьюги, пуская на земли Китежа необузданные ураганы. Декабрь только-только наступил, а снегу выпало столько, что, казалось, хватит до следующего года. Из-за этого всё с нетерпеньем ждали Коляду, до которой оставалось всего десять дней. Китежцам казалось, что праздник поможет им ослабить хватку суровой богини, подарит тепла и больше солнечных дней, во время которых снег будет сверкать и искриться, переливаясь, слепя глаза ярким светом. Подготовка шла полным ходом, несмотря на погодные недостатки. На главной площади шла ярмарка, люди сновали туда-сюда в поисках подарков для близких, и Василиса не стала исключением. Вместе с Витом, они радостно влились в буйный поток торопящихся куда-то людей, у которых от мороза краснели щёки и нос, а на губах играла радостная улыбка предвкушения. Муромцева держалась за руку брата, боясь его потерять, и плыла сквозь толпу, периодически переговариваясь о всяком. Вместе они думали, чего бы подарить дяде, думали, как отправить весточку отца, который ещё весной решил оставить детей, кои уже давно выросли, и вернуться во внешний мир, который за десятилетие стал ему роднее, чем Китеж с его необычными устоями и традициями.
— А, может, подарим ему покрывало?
— Покрывало? Князю?
— Так, ну в первую очередь он наш дядя! Я знаю одну ведьму-мастерицу, от её вышивки можно умереть. Вернее, от красоты вышивки можно умереть. Хотя уверена, у неё есть и такая, что дарует смерть.
— Ладно, лисёнок, добавим это к списку наших вариантов.
Лавируя между лавок, рассматривая выложенные товары, брат с сестрой наконец-то дошли и до знакомой Лисы. Она оказалась права, и у той было на продажу великолепное покрывало и наволочки к нему, некоторые узоры изворотливо переплетались, а камушки сверкали на солнце, которое впервые за пару недель соизволило появиться, оставляя на стенах причудливые солнечные зайчики. Не устоял даже Витомир. Ощутимо облегчив свои кошели, Муромцевы разошлись. Василиса хотела дойти до Мсти, а Виту нужно было куда-то по делам. С ним же остался и подарок. Как он посчитал, негоже сестре таскаться с такой тяжестью по всей площади. Она же против не была. Налегке девушка ещё поплутала по площади, а потом отправилась к дому Мстислава. Дойти она решила не как обычно, а срезав путь через дворы. Через лес бы всё равно не получилось, потому что сугробы там были по бедро, а на главной улице было слишком много народу.
Дорога вела прямо, хоть иногда и были у неё ответвления в тупики, в которых обычно ничего особого не было. Лиса шла быстро, фактически не скрипя снегом, ведь его здесь хорошенько утоптали. Дойдя до очередного поворота на тупик, она услышала причмокивающие звуки. Девушка чуть поёжилась. Серьёзно, ребята? Так недалеко от центра? Хоть бы были потише. Хотя, это и было чуть лицемерно с её стороны, потому что с Мстиславом у них было всё и фактически везде, но на публику они никогда не играли. И никогда не палились в людных местах. Решив, что она лишь быстро прошмыгнёт, Муромцева ускорила шаг, заглушив звук, и пронеслась мимо, не желая мешать. Слишком это было неловко. Лишь зайдя за другой дом, Василиса остановилась. Поначалу она думала, что ей показалось. Потом, уверила себя, что в такой одежде и с такими волосами может быть только один человек. Потом, поняла, что он не мог предать. Тихо развернувшись, она выглянула из-за угла, внимательно всмотревшись в сумерки. Увидев то, что было необходимо, Василиса рванула вперёд, не бегу оборачиваясь в беркута и взмывая высоко в небо. Его руки на чужом теле, его губы на чужих. Её Мстислав в объятиях какой-то девушки.
Дома, громко захлопнув дверь, Лиса обрадовалась тому, что сейчас была одна. В голове всё плыло, превращаясь в розовый кисель с комочками. Это не может быть правдой. Это не мог быть он. Но глаза её не врут, она видела его, с другой, ему не было противно, он не отталкивал ту девушку, нет, он напирал яростно.
« — Ты всё ещё встречаемся с тем парнем? Мстиславом, кажется? Яриловым сыном? — ведьма внимательно разглядывала карты, которые достала из кожаного мешочка.
— Да, а что? — Лиса улыбалась, не понимая, почему её учительницу вдруг обеспокоила её личная жизнь.
— Он разобьёт тебе сердце.»
Она не верила, отказывалась верить, ей не хотелось верить в эту гнусную правду, лучше бы она вечно жила в сладкой лжи, лишь бы было не так, как сейчас на душе. Не так. Ей не хотелось. На глаза медленно выступали слёзы, пока девушка расстёгивала куртку, чуть не ломая ногти. Она скинула на пол шарф, шапку, куда-то закинула и верхнюю одежду, отправляясь на кухню. Наливая в кружку воду, рука тряслась, отчего вода стекала по столешнице на пол. Одним глотком выпив всё содержимое, Василиса застыла на мгновение. Не может это всё быть правдою, но оно было ей. С диким криком она кинула кружку в стену, а та в свою очередь с громким треском разбилась. Падая на пол, она ревела громко, надрывая голос в крике. Не должно это быть правдой. ЭТО НЕПРАВДА. Она любила его до безумия, до дрожи в кончиках пальцах, до прерывающегося дыхания, до исступлённой боли, до сладкой истомы. Он был её, не чьим-то ещё. Её.
«Он разобьёт тебе сердце.»
Слова крутились в голове, перекатываясь с лада на лад, звуча то звонко, то хрипло. В голове начинало шуметь, а Василиса ничегошеньки не могла с этим сделать. Где-то в груди дико кольнуло, заставляя тело согнуться, а Лиса всё ещё ничего не понимала.
«Он должен быть твоим.»
«Только твоим.»
«Больше ничьим.»
Слова завывали в душе, вихрем крутясь в мозгу, а Лиса ничего не понимала. Он был её. Всегда был. Она отдавала всю себя, чуть не вырывая алое сердце из груди, чуть не вручая его ласково окровавленными ладонями, чуть не разрывая себя на маленькие кусочки, а ему всё это было не нужно. Она была готова умереть за него, готова была сама принять то, что было уготовано ему, какая бы тяжёлой ноша ни была, а ему, сука, было всё равно.
«Он будет твоим.»
«Только твоим.»
«Больше ничьим.»
Свист оглушал, заставляя орать от агонии изнутри. Тело сидело в луже воды, бездумно пялясь в одну точку. Он обещал быть рядом всегда. Обещал быть её. Он предал свои слова. Заставил проходить её сейчас через предательство. Почему? Что не так она сделала? Где оступилась? Она ведь так старалась, так безнадёжно любила.
«Он твой.»
«Только твой.»
«Больше ничей.»
Хриплый голос был прав. Он был её, только её и ничьим больше. Он не должен был быть с ней таким, не должен был втаптывать протянутое сердце в грязь, обращая то в пепел. Ему нельзя было предать искреннюю девичью любовь. И он заплатит. Дорого заплатит.
Быстро поднявшись с колен, Василиса побежала к себе на второй этаж. Оставив дверь нараспашку, она достала из-под подушки перо. Долго смотря на него, Муромцева решила, что он заслуживает гореть. Гореть, пусть мучается так же, как она сейчас. Пускай кувыркается с девкой, недолго это будет продолжаться. Пусть знает, какую рану он оставил. Она, как только могла быстро трясущимися пальцами разожгла костерок в железной миске, и занесла перо, его перо, над огнём, внимательно всматриваясь в вишнёво-красное пламя.
«Пускай он погибнет от пламени.»
«Он предал тебя, так пусть сгорит.»
«Пусть ничего от него не останется.»
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤКогда ветер северный завладеет душой,
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤКогда вьюга разметёт осколки сердца,
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤЧто отчаянно пытается биться,
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤТогда закричит сокол ясный в последний раз.
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤИ придёт за бурею беспощадной
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤОгонь, что вершит правосудие,
ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤИ затихнет сокол...
Он почувствовал, что что-то не так. Рванулся быстро, как мог, перебирая мощными лапами, одолевая пространство прыжками, спеша отчаянно, лишь бы предотвратить это нечто. Василиса поняла, что он здесь, лишь только когда её резко дёрнули за запястье, отрывая руку от огня. Пощёчина была оглушительно звонкой и яростно сильной, отчего голова девушки качнулась в сторону.
— Сука! Чего же ты удумала-то? — он тряс её за руку, а она лишь смотрела внимательно своими заплаканными глазами в его. Она видела гнев, ярость, пламя. Он видел боль, пустоту, север.
— Хотела, чтобы ты помучился. Чтобы тебе больно было, как мне тут. — Василиса вырвала руку, указывая куда-то в район грудины. Она отошла назад на пару шагов. — Ты думал, я не узнаю? Как давно ты ходил к ней? А может к кому-то ещё? Я тебя больше не устраиваю? Ты меня больше не любишь?
— Всё не так.
— А как? — её руки тряслись. Достав нож, который лежал недалеко, она отчаянно кинула его в Мстислава, но тот увернулся. — А как блять? Ответь мне, сука, как? — голос сорвался на крик. Кинув ещё один нож, который не достигнул своей цели, она достала меч из ножен.
— Я хочу, чтоб ты сдох. Сгорел. Сука, я ненавижу тебя! — звон скрещиваемой стали эхом раздался по дому Муромцевых. Ей не хотелось слушать его, ей хотелось его крови, чтобы он умер, зная, что убил её саму. Чтобы она сама умерла, рыдая над его бездыханным телом. Её атаки были яростными, безумными, его же были кровожадными, напористыми. Они тренировались друг с другом год, знали все слабости, могли гарцевать так кругами, руша всё подряд, хоть часами. Ей не хотелось играть в эту игру. Она обращалась в беркута, а он в волка. Они вцеплялись друг в друга, раня когтями и клыками, а после снова перекидывались, снова играли на мечах, и так раз за разом. Кричали друг другу оскорбления, били отчаянно, приносили боль не только душевную, но и физическую. Они уничтожали себя до основания, ломали, выворачивая наружу всё самое отвратительное, ужасное. В одно мгновение Лиса оказалась сидя у него на груди, прижимая нож к его горлу. Может, он поддался, может устал, может решил перестать сражаться.
— Ты меня больше не любишь? — она вжала нож чуть сильнее, оставляя царапину. Горячая кровь окрасила лезвие в алый.
— Нет, не люблю. — он лгал, потому что она хотела это услышать, потому что ей будет так проще, потому что так она переживёт.
Василиса же так не считала. В груди всё оборвалось. Он не любил её. Не. Любил. Её. Она ему была больше не нужна. Откинув нож, она сползла, забиваясь в угол. Мстислав встал, и ушёл. А перо осталось с ней. Она вольна решать, что делать с ним теперь.
Лиса слышала каждый его шаг по ступенькам вниз, слышала, как он закрыл дверь, слышала, как прошёл немного и остановился. Но в голове были рёв, визг, вой бездумный, манящий до одури, заставляющий безумно бить крыльями, заставляющий клекотать. Вопль нарастал, ёбаные крылья стучали, бились отчаянно, словно перед смертью. Она не знала, кто кричал – ветер, сама, или в голове. Замерев на мгновение, переставая метаться в агонии, стрибожья дочь отпустила цепи, отпустила северные ветра, что так отчаянно всю жизнь просились на волю, и тогда она закричала. Ветра радовались свободе, разрушая всё, что оставалось от её комнаты, разбивая окна, вырываясь на волю, где над домом кружила стая воронов, а Василиса всё кричала и кричала. От боли, от отчаянья, от пустоты. Где раньше было сердце, теперь зияла лишь пустота.
***
Нельзя сосчитать, сколько лежала она разбитая, израненная душевно и физически, сколько морщилась от боли, и сколько слёз пролила, забиваясь в угол, сжимаясь в комок, давясь собственной кровью. Сколько бы она ни кричала, сколько бы ни изводила себя, сколько бы северный ветер ни вился возле ног, заставляя южных и западных братьев исчезнуть на века, внутри все гулко откликалось эхом. Пусто, пусто, пусто... Нет ничего, как отрезало. Нет любви, нет привязанности, есть только боль и гнев, слёзы и пёрышко, что она так отчаянно жала к груди, где должно биться сердце. Только вот не бьется оно. Пусто. Тихо. Глухо. Василиса качалась туда-сюда, пытаясь разобраться, пытаясь всё понять, но не выходило ничего. Мешанина из ниток, которые нельзя распутать. Тянешь за одну, а на другой появляется узел, хочешь распутать его, но делаешь только хуже. Она делала себе только хуже. Не хотелось так жить. Она сжимала лезвие меча руками, заставляя их гореть от боли. Может это оживит пустоту? Нет. Пусто. Тихо. Гулко. Может, и не нужно тогда жить? Она пыталась его убить. Хотела его убить. Лиса бы никогда и ни за что бы не тронула его, но она сделала это. Почему? Не было ответа на этот вопрос. Его не могло быть. Но раз она опасна, то достойна ли она жизни? Поднимаясь на ноги, Муромцева подошла к зеркалу, которое пошло трещинами, искажая всё. Казалось, кто-то выпил всю её жизнь. В глазах цвета шторма не было больше вьюги. Была лишь пустота. Длинные белые волосы разметались по плечам. Накрутив на палец прядь, пачкая её кровью, Лиса сильнее вцепилась в меч.
«Праздник Ивана Купало считали днём огня и любви. В этот день все пары позволяют себе вольности, молодые веселятся, прыгают через костры, водят хороводы. На ней было длинное белое платье с красной вышивкой у горла, подпоясанное такой же белой верёвочкой, с кисточками на концах. Ноги были босыми. На голове красовался венок, который она сплела ещё утром, а рядом стоял Мстя, хитро улыбаясь.
— Ну чего ты так смотришь? — от лёгкого смущения щёки чуть порозовели.
— Ничего, просто представляю тебя без этого платья. — Лиса, смеясь, ударила того в плечо.
— Нам надо разделиться на команды. Иди вон к остальным, скоро всё начнётся. — подталкивая парня к группке других, девушка присоединилась к своей команде, обсуждая, кто же пойдёт бросать жребий в этом году. Когда девы закончили обсуждать, выбирая Лису, парни выставили Мстислава. Те с улыбкой подошли друг к другу и бросили жребий. В этом году охотниками стали девушки.
— Попробуй догони меня, лисёныш. — по волчьи усмехнувшись, сын Ярило побежал через лес. Василиса же, быстро надев маску, припустила за ним. Она смеялась, кричала от радости, не обращая внимания на редкую боль в ногах, когда наступала на особо острую ветку. Всё это было естественно, заставляло бежать кровь быстрее, открывало охотничьи инстинкты. Лиса гналась за огнём, который мерцал перед глазами. Вперёд, быстрее, ведь ещё чуть-чуть и он попадётся. То слева, то справа раздавались радостные крики. Другие девушки быстро настигали своих жертв, но Муромцева бежала вперёд, пока волосы на ветру развивались длинным шлейфом. Выбежав в поле, залитое закатными лучами солнца, она на мгновение остановилась, любуясь небом и этой картиной. Мстя всё бежал вперёд, но девушка могла его догнать. Разогнавшись, сделав финальный рывок, она наконец схватила его за руку притормаживая.
— Догнала. — она смеялась, жадно вдыхая воздух, снимая с себя маску с козьими рогами. По их лицам текли струйки пота, они задыхались, смотря друг на друга, всматриваясь, словно в первый раз. Василису наполняло что-то неизведанное, что-то дикое и первобытное, оно заставляло сердце стучать быстрее, барабаном раздаваясь в голове.
— Ты должен мне поцелуй. — на её губах была открытая улыбка, а в глазах сияла задорность и хитрость. Потянув Мстислава за руку, она заставила того подойти ближе и закрыла глаза. Тот лишь усмехнулся, и громко чмокнул в щёчку.
— Ах ты хитрец!
— В следующий раз — уточняй.
— Поцелуй меня по нормальному!
— Лимит исчерпан.
— Ну Мстя! — Лиса состроила обиженную мордочку, отчего парень рассмеялся, и решил исполнить волю девушки, ломаясь перед этим выражением лица. Он поцеловал её сначала кратко, но Василиса не позволила так отступить, подходя ближе, не давая отстраниться. Этот день для них был особенный. Первый их совместный Иван Купала. Его руки гуляли по её телу, задирая платье, оглаживая податливую мягкую кожу. Девушка рассмеялась и отстранилась.
— Нет, ещё слишком рано. — но она не отошла, лишь обняла крепко, обвивая тонкими руками шею, и вставая на носочки. Обняв её за талию, Скуратов закружил её во круг своей оси, вызывая новый раскат смеха. Поставив Лису на ноги, кончиками пальцев он обвёл черты её лица.
— Люблю твои глаза. И губы. И волосы. — Мстислав поцеловал её в нос, отчего Василиса улыбнулась.
— Особенно ты любишь их за то, что можно их и на руку намотать, да? — усмехнувшись, она припустила вперёд. — Пойдём скорее, пропустим охоту на папоротников цвет, уверена, нам сегодня повезёт! — и им повезло».
Он любил её волосы. Любил наматывать их на руку, заставляя оголять шею, притягивая к себе, доминируя, а ей нравилось. Ей, тупой девке, это нравилось. Но его больше нет. Не будет всего этого больше. Стрибожья дочь порывисто схватила волосы, и стала кромсать их мечом. Когда из зеркала на неё смотрела не она, а какая-то незнакомка с белыми, короткими волосами, испачканными в крови, Василиса откинула меч. Она упала на кровать, сворачиваясь на покрывале, покрытым осколками стекла, обломками мебели. Она лежала и смотрела в пустоту, до тех пор, пока не пришёл её брат, на руках не отнёс в ванную, не отмыл, не обработал все раны, не переодел в мягкую пижаму. Она смотрела в пустоту до тех пор, пока он не отвёл её в свою комнату и не уложил спать, крепко обнимая. Вот тогда она горько заплакала. А в душе было пусто. Пусто. Пусто.