II
Летнее солнце знойными лучами медленно прокладывало себе тропу в людской мир, заставляя людей щурится, недовольно надевать платки, пить много прохлады, опахиваться всем, что под руку попадётся. Оно палило нещадно, не зная жалости, будто бы собиралось извести всех в округе. Кто-то бежал спасаться к речке, кто-то уходил в подвальные помещения, и поэтому в полдень в выходной на главной улице Китежа прохожие были редкими гостями. Никто не знал о том, что скоро разверзнется буря, которая заставит грязно-синие облака сгущаться, закрывая солнышко, не давая ему палить, как бы оно не старалось.
Василиса чувствовала себя преданной, словно осквернили её душу, самую ценную и светлую часть, будто кинули туда шмат грязи, а после плюнули, лениво взмахнув хвостом. Ей хотелось кричать и плакать, а разум не находил себе место, бился в истерике, не зная какое же решение будет правильным, раз за разом прокручивая в голове слова, выпаленные лишь на разгорячённый рассудок.
«—Да как ты посмел? Как вы оба смели? Я же... Я же любила тебя! Гладила, обнимала, кормила чёрт побери! Мыла, следила, а ты... Ты это блять ты! Почему сразу не рассказали, что милый чёрный кот — это ты? К чему вся эта игра была? М? Я же думала ты кот! Себе присваивала, вела себя глупо, а ты — ебучий человек! Какого хрена, а?
— Прости меня.
— Простить? Да катись ты отсюда, чтобы глаза мои тебя больше не видели. Пусть чешут тебя другие дурьи головы, но заявишься на мой порог — я вырву твои глаза, повторишь ошибку снова — лишишься сердца. Как я сейчас.»
Ей было больно, очень больно, хотя, если рассуждать здраво — ничего страшного не произошло, но стрибожья дочь не может принять всё спокойно. Она ведёт себя горячно, истерически крича, и лишь потом думает, лишь потом делает всё правильно. Сейчас, казалось, всё уже было испорчено. Но пока ей было всё равно. Руки мелко тряслись. Лиса сидела на кровати в комнате Мстислава, и радовалась, что дома никого кроме неё сейчас не было. Когда тихо заскрипела входная дверь, она подорвалась с места, вставая и начиная ходить туда-сюда, меряя комнату шагами. Такой Скуратов её и застал. Остановившись, поначалу он нахмурился, скрещивая руки на груди, а после усмехнулся.
— Чего рвёшь и мечешь, лисёныш? Вит снова накосячил, или же Рогнеда выкинула очередную пакость? — он подошёл к ней медленно, словно боясь спугнуть, взял за плечи, чтобы остановить, и заставил посмотреть ему в глаза. Казалось, только тогда Лиса всё осмыслила. Второй виновник бури таки появился, и теперь от ярости внутри всё ныло и выло. Резко скинув его руки, Муромцева отскочила.
— Вит накосячил? Рогнеда? Нееет, сегодня эти двое были ласковыми котиками, ах да, к слову о котиках! Мстислав, как там твой котик? Баюша? Вернее сказать, Рад, да? Уж не пропал ли где? Мне же надо его покормить, умыть, подмыть, сделать всё то, на что он неспособен сам! А, милый, где он? — судя по лёгкому налёту удивления, Мстя своего дружка ещё не видел. Василисе всё это было только на руку, ничего, она всё расскажет сама.
— Нет ты представляешь? Захожу в комнату, а тут мой Баюн становится парнем моего брата! Вот ведь неожиданность? И когда ты собирался сказать? Ты вообще говорить хотел? Я что для вас, стала посмешищем, которое вы тихо обсуждали за моей спиной, да? И вот вам не стыдно? Тебе не совестно? — она сделала шаг навстречу, ударив по широкой груди кулаком. Ей не хотелось молчать, лишь крик мог заглушить визг в голове. Она могла лишь говорить, и говорить, но слушать у неё бы ни за что не вышло.
— Как ты не понимаешь? Я же его любила! Как своего кота! Любила, заботилась, голая чёрт возьми ходила перед ним! Говорила, выдавая все свои тайны, думая, что он всё равно ничего не поймёт, а он сука понимал! Когда вы это придумали? Когда хотели оборвать затянувшуюся шутку? — её сладкая, горячая ненависть подпитывала Скуратова, заставляя того злобно отвечать.
— Нужно было убить эту пушистую мразь ещё в самом начале.
Он даже не пытался оправдаться, Лиса бы не послушала, и это заставляло гореть. Она никогда не слушает. Орёт, кричит, но никогда не даёт сказать. Мстислав кричал ей что-то в ответ, но она лишь била его по груди, отталкивая от себя, кидая в него всё, что попадало под руку. Подушки, книги, чашки. За окнами начинался настоящий ураган, который грозил оставить от дома лишь фундамент, но Муромцева не чувствовала этого, она лишь кричала, кидалась вещами, не чувствуя, как восточный и южный ветер занесли песок сквозь щели, как начали потоки биться и виться у её ног, она не помнила, как приказала разрушить всё, до чего они дотянутся, не помнила их яростный свист, дикое визжание в её голове. Она ничего не помнила. Но вот волка, ужасающе огромного, медленно идущего сквозь песчаную ограду, клацающего белыми зубами она запомнила хорошо. Обратившись беркутом, Лиса смогла увернуться от цепких клыков, а после кинулась вперёд, хлопая крыльями, и этот шум бился в её разуме. Крик, клёкот, рычание, свист, вопль и звуки крыльев. Казалось, что в голове не только биение её крыльев, но и всех птиц в округе. Они заполняли всё чёрными пятнами, а в просветах был только крик. Безумный крик. Кто кричал? Она али ветер? А может, стали они едиными? Убегая из чёртового дома, она оглушительно громко хлопнула дверью, от чего даже стены задрожали. Лиса бежала куда-то вперёд, несясь куда-нибудь, лишь бы не стоять на месте, лишь бы делать что-то, а в голове крылья, крылья, ебаные крылья! Они стучат, отчаянно бьются, просятся наружу. Выпустить бы их, отпустить бы визжащий ветер северный, но она держит их, держит, пока они рвут её руки в клочья, наслаждаясь её болью. Наслаждаясь её кровью. Василиса упала, немного не доходя до самых чащоб, где бы её смогли смаковать чудища. Упала без сил и погрузилась в вязкую темноту, позволяя ей поглотить и тело, и разум, заглушая отчаянное биение и визг.
***
Муромцева методично покачивалась в седле, пока её конь тихой поступью шагал по берегу реки, везя свою всадницу по направлению в город. Последнее время она постоянно что-то делает, куда-то едет, чем-то занята, старается загрузить себя так, чтобы прийти и упасть в холодную постель, уснуть без снов, чтобы не просыпаться больше ночью от собственного крика и истошной ярости, которую видела в сновидениях раз за разом. Само́й становилось страшно от такой картины, и Лиса искренне надеялась, что в реальности всё было не так. Но правду она не знала. Скуратова она избегала, как только могла, стараясь не появляться там, где обычно бывал он, не ходить теми тропами, какими ходил он. Ей не хотелось с ним видеться, а уж тем более пытаться говорить и извиняться. Она не считала, что должна просить прощения, но за своё поведение ей было чуточку стыдно, впрочем, как и всегда. Ведь ссора не первая и далеко не последняя. Дара, ведьма, у которой Лиса занималась, спрашивала расстались ли они, и стрибожья дочь отрицательно качала головой. Нет, не расстались. Она была к этому не готова. Просто ссора, перебесятся и снова будут вместе. Ей даже думать не хотелось о том, чтобы существовать без него. Не касаться, не целовать, не греться. Засыпа́ть без него. Ей хватило этих нескольких недель, когда единственное живое тепло ей давал Вит, обнимая на ночь и целуя в лоб.
Сейчас же, когда сумерки уже давно опустились на Китеж, а твари начинали лезть изо всех щелей, Лиса направлялась к дому князя. Дядя хотел о чём-то поговорить без посторонних, и она не возражала. Подъехав к воротам, она отдала конюху поводья и зашла в родовое поместье Муромцевых, которое спокойно можно было бы назвать и теремом. Пройдя по коридорам, в которых главенствовали тишина и темнота, до дядюшкиного кабинета, Василиса постучала три раза и вошла.
— Привет, дядюшка. Ты звал меня о чём-то поговорить, так что я приехала, как только смогла. — она мягко улыбнулась и обняла кровного родственника, после чего уселась в предложенное кресло.
— Да, звал. Слушай, Лиса, ты же знаешь, что я вас с Витом готов всегда и во всём поддержать, да? И, в общем, хорошенько подумав, решил, что вам нужно готовиться более серьёзно к обязанностям дружинников. На самом деле, ни для кого не секрет, что после того, как вы станете полноценными дружинниками, то в ближайшее время я сделаю вас княжескими. — Горисвет на племянницу не смотрел совсем, руками перебирал кипы бумаг, пытаясь найти что-то. — Вы мои племянники, родная кровь, и мне бы очень хотелось, чтобы вы были рядом, поддерживали, давали советы. Поэтому ваша подготовка должна выйти на новый уровень. Теперь вы будете выбираться с отрядами во внешний мир.
— Что? А, разве, это правилами не запрещено? «Никаких вылазок во внешний мир для курсантов»?
— Лисонька, я князь, какие правила? Тем более, никто об этом не узнает. — князь глянул на Василису чуть удивлённо, а после приподнял стопку листов, доставая несколько конвертов. — Я выбрал два отряда с самыми проверенными дружинниками. Да, вылазки у вас будут с Витом раздельные, чтобы вы учились воевать порознь. Он уже об этом знает, странно, что вы по пути не разминулись. Так как тебе такая затея? Ты согласна?
— Да, определённо.
— Замечательно. Задания у ваших отрядов будут простыми, разведывательными, просто чтобы вы узнали врага в лицо, ничего более. — Горисвет наконец находит нужное распоряжение, и смотрит на племянницу. Улыбается ей тепло, по-отечески. Василиса мягко улыбается в ответ.
***
С этого разговора прошло несколько дней, и сегодня Муромцева максимально истощила все запасы силы, а сейчас о забор скребётся целая толпа заложенных покойников. Всё пошло не по плану, ещё когда рано утром, на месте собрания, она увидела Мстислава. Оказывается, дядя решил, что ей подойдёт именно этот отряд, и об их ссоре он и знать не знал. Смерив Скуратова презрительно холодным взглядом, Василиса прошла мимо и встала специально чуть дальше. Она не смотрела на него, в упор не замечала, хоть и чувствовала его цепкий взгляд на себе. От неё он лишь получил в ответ горделивую осанку, расправленные плечи, чуть приподнятый подбородок и царский вид. Так продолжалось на протяжении всей их вылазки, пока всё не полетело в ебеня, впрочем, как и всегда. Они не могли, просто не могли оставить мальчишку у фанатиков. Не могли, ведь это было бы предательством себя, своих принципов, да и Китежа в целом. Единогласным решением было спасти его, нарушая все правила из возможных установленных сегодня на заре. Лиса не жалела, она сражалась наравне с другими, прикрывала тылы, старалась выложиться по максимуму, чтобы быть полезной, но всё равно чувствовала, что один человек её защищает. Не открыто, осторожно. Василису это только распаляло.
Сейчас же, этот человек стоит у окна и методично крутит нож в своих пальцах. Видимо, хотел сбежать. Видимо, не вышло, ведь она заняла комнату раньше. Видимо, его тоже дико бесил скрежет, который гулко раздавался по комнатам. От этого звука Муромцевой хотелось съёжиться, спрятаться ещё сильнее, но она лишь лежала неподвижно, боясь, что он заметит её бодрствование. Как же хотелось ей помолиться, чтобы всё закончилось. Чтобы покойники ушли, мальчик выжил, чтобы они добрались домой. Но слово молитва теперь навсегда для неё имеет гнилой привкус. Как могли они прикладывать к губам псалтырь, шепча исступлённо молитву своему богу, а после калечить, выворачивать наружу изнутри, убивать?
***
Здесь тихо и слышно, как за стенами дома гудят на далёкой трассе автомобили, как хрипят и стонут заложные покойнички, царапая кривыми когтями забор. Мерзкий скрежещущий звук режет лезвием прямо по нервам, мерное тиканье часов из соседней комнаты разбивает мысли на осколки, впивающиеся под кожу, прямо туда, где зудит и ноет желание чтотоделатьнельзяжетаксидетьнадобежатьидтинадодействоватьнадо. Мстислав в длинных проворных пальцах вертит нож всё быстрее и быстрее, напряжённо всматриваясь в ночную мглу за окном их вре́менного — нечаянного — пристанища (хозяева, чьи-то знакомые, уехали в отпуск, кому-то из ребят удалось вскрыть замок, когда грёбаные мертвецы уже хрипели в спины, повезло). Завтра они уйдут отсюда, аккуратно прибрав за собой, завтра они отдохнут, соберутся с силами и будут готовы идти дальше.
До завтра они, если честно, могут попросту не дожить, если эта мёртвая орда привлечёт сюда тварей куда более опасных.
У мальчишки, которого Мстя несколько часов тащил на себе, сломаны рёбра, неестественно вывернута нога, в крошево раздроблены пальцы на правой руке и почернели от ожогов на левой, у мальчишки, который всё равно пытался чем-то за него цепляться, на лбу выжжено клеймо, и ярость топит изнутри, растекается ядом под кожей, выворачивает наизнанку, превращая во что-то новое, злое, до одури совершенное... Мальчишке десять, и ему надо в Китеж, а потому Мстя только улыбается широко и открыто, как будто вот с таким это ещё может сработать, и говорит что-то про то, что теперь он в безопасности, чувствуя, как бешенство щекочет горло. Выпустить бы. Выпустить. Въебать его мучителям с разворота, раскурочить башку, разбить шепчущие молитву губы, у-н-и-ч-т-о-ж-и-т-ь этих тварей, полить их бензином и чиркнуть спичкой. А приказ — отступаем. Уходим, тихо, быстрее, ни ресурсов, ни распоряжений нет на ликвидацию этой группы сектантов, уймитесь, ребята, у нас сейчас другая забота. И задача была другая — разведать, доложить, остаться незамеченными.
А они пропалились по полной, вытаскивая мальчишку, который всё равно умрёт уже к утру, если по их следу действительно идут. И — нет, не жалеют.
Мстя думает, что он грёбанный параноик. Что дозорный — хороший парень и не из тех, что дрыхнут на своём посту. Что причина, по которой у него сна нет ни в одном глазу, вовсе не в гипотетической угрозе нападения. Его причина свернулась сзади калачиком на кровати, и с подоконника, на котором он застыл, кажется эфемерной, почти не существующей. Скуратов не знает, кто решил взять семнадцатилетнюю девчонку — даром, что курсантку, даром, что самую способную в группе — на вылазку в чёртово Иваново, детская смертность в котором зашкаливала недвусмысленно. Скуратов не знает, какого хрена это его вообще волнует, но — волнует почему-то больше, чем хотелось бы самому себе признаваться. В темноте крошечной спальни серебристо белеют рассыпавшиеся по подушке мягкие волосы, она лежит поверх покрывала, завернувшись в собственную куртку, совсем юная и хрупкая — кто выпустил такую из китежских лесов, что за ёбнутый камикадзе решил, что набираться опыта ей нужно именно здесь и сейчас. Убил бы.
Он в эту комнату свалил ото всех в надежде перебеситься в одиночестве.
Ага, как же. Не заслужил.
Скуратов нож в пальцах вертит механически, а под рёбрами тянет — это запекается злость, это бешенство, это... это что-то, что не пускает, что заставляет сжимать кулаки и лихорадочно горящим лбом прижиматься к холодному стеклу. Мстя после боя всегда немного... не в адеквате, не отвечает, не контролирует, словно передознулся и никак в себя прийти не может: мысли в голове то бритвенно-острые, то тягучие, как патока, горло щекочет рычание зверя. Мстя рядом с Лисой всегда немного на грани, особенно когда она его, совсем как сейчас, не(на)видит.
Они разругались вдрызг из-за одного маленького кошачьего демона, зеленоглазой мрази, не умеющей перекидываться без лишних глаз — Муромцева была в ярости, узнав, что всё это время ласкала, прижимая к груди, нелюдимого ученика волхва, а Скуратов вспыхнул, как порох, словно злость её впитав и разом умножив. А потом увидел её на сборе дружины на восходе прошедшего дня.
Маленькая строптивая девочка, точно знающая, что ей нужно. Такая никогда не останется там, где велено, полезет в самую мясорубку, думая, что так правильно, что этим она не себя гробит, а спасает кого-то, неблагодарного.
Его, наверное, тоже — спасает.
Мстислав нож затыка́ет за пояс, мягко ступая по скрипящему паркету, подходит к кровати, слишком широкой для одной семнадцатилетней девушки, приседает на корточки, склоняя голову набок. Стягивает с плеч свою куртку, укрывает ею Лиску, поправляя с осторожной, грубоватой нежностью, убирает с девичьего лица растрепавшиеся пряди светлых волос. А глаза у неё открыты.
— Не спишь?
Когда Мстислав повернулся, подошёл, укутал своей курткой и провёл загрубевшими пальцами, которые едва отмыли от крови, по лицу, Лиса всё так же лежала неподвижно. Не осталось сил сражаться, ветра устало спали, и эмоций не было. Одна маска. Она не была такой на самом деле. Сейчас Василиса была словно сломана, словно что-то было в ней неправильное и сама она не могла это починить.
— Не спится, мешает чёртов скрежет. — она ответила непринуждённо, оставляя свой голос бесцветным, пока в голове шептало: «ни за что не смогу уснуть, когда ты так близко и так далеко одновременно».
— А ты? Чего не спишь? Мне казалось, первую часть дежуришь не ты. — девушка чуть двинулась, а после села, поджимая ноги и отчаянно впиваясь пальцами в куртку. К чему этот разговор? Для чего она ответила? Можно же было лишь отвернуться, ничего не говорить, но она попалась. Попалась, словно муха в паутину, сплетённую умелым пауком.
— Не я, — соглашается тихо, мягко, ровно, сорванный голос царапает гортань, скребётся кошколаком, выброшенным за порог не своего, но желанного дома. Плечи сводит усталостью, черты лица в свете уличного фонаря кажутся резче, жёстче. Мстя не знает, который час — что-то в районе двух или трёх, времени на отдых почти не осталось, да ему и не хочется совсем, сна ни в одном глазу. За стеной кто-то задушено скулит от боли. Может быть, стонет во сне мальчишка; может быть, чья-то рана оказалась серьёзнее, чем они думали. За окном душераздирающе скребутся покойники. Ему почему-то плевать. — Потерпи ещё пару часов. С первым криком петуха эти твари двинутся к своим могилкам, а мы... мы домой.
Безразлично. Сдержанно.
Интересный у них разговор получается в стылом сумраке чужой спальни. Бесстрастный, обычный такой до одури, будто не орали друг на друга, на радость любопытным соседям, не швыряли посуду и не ломали мебель, по кирпичикам дом разнося, будто не разругались вдрызг всего пару недель назад, с тех пор даже пересечения взглядов избегая. Сейчас он смотрит на неё, не отрываясь, и взгляд этот... трогает, гладит... тревожит. У Мсти зрачки, как провалы, а в голове безумное месиво из предчувствий, желаний и опасений. Кончики пальцев покалывает от потребности коснуться. Провести подушечками по холодному лбу, стирая исступлённую злость и усталость после боя, скользнуть по дрожащим векам, прогоняя сон, спуститься к скулам, разливая под кожей живительный жар, обвести чувственные губы. Он умеет так — брать и отдавать, на двоих разделять то тёплое, жалящие, дикое, что горячит шальную кровь и пьянит больной разум похлеще всякой сурицы. Вот только Лиса ни за что не позволит. Мстислав её боль чувствует, словно она волнами вокруг расходится, окутывает и поглощает, ледяными иглами мурашек рассыпаясь вдоль позвоночника. У Лисы глаза огромные и тёмные, потерянные, неправильные, не её, у Лисы в голосе выверенное безразличие и стылая пустота, у Лисы в ногах дремлют восточные и западные ветра, послушные, словно псы, — и такие же беспомощные сейчас. Мстиславу кажется, что её выпили, выжали досуха, ни крупицы силы не оставив, — вот только это она сама, и помочь — не позволит. Не ему.
А ему и не нужно позволение.
Губами — к виску, чувствуя, как пульс бьётся, почти разрывая изнутри тонкую вену. Ладонью — ко рту, несильно, только лишь просьбою молчать, пока пряное тепло растекается по жилам вслед за его прикосновениями. Шершавые кончики пальцев в странноватой, неправильной ласке мягко оглаживают скулу и подбородок, спускаются к шее, снова ловя участившийся пульс. Этого совсем мало. Намного меньше, чем он мог бы и ничтожно по сравнению с тем, как хотел бы, — но даже так Мстя чувствует, как согревается под его рукой бледная кожа, как воздух в комнате дрожит и ерошит и без того растрёпанные волосы порывом, послушный зову своей хозяйки.
— Вот теперь можешь меня бить, — шепчет, почти усмехаясь, смотрит в упор непривычно серьёзно, и даже в темноте они обжигают — сумрачно горящие угольно-чёрные глаза. Молчит, и в сгустившейся тишине когти мертвецов процарапывают секунды-минуты, кромсают на куски горькую ночь. Подаётся вперёд, к её коленям; в хриплом голосе не осталось ни капли ехидцы, он почти не слышен: — Прости меня, Лис. Прости.
Она не смотрит ему в глаза, помнит о правиле, знает, что, если сейчас глянет в них – пропадёт, утопит себя своими же руками, а так легко сдаваться Лиса не собиралась. Потому её взгляд потерянно шастал по его плечам, рукам, по пуговицам на рубашке, по стенам позади него. А сердце бьётся быстро-быстро лишь от присутствия его, лишь оттого, что он сидит на одной кровати с нею. Боги, всё в этой сцене ей казалось неправильным, словно кто-то перешил куски полотна мира, а они оказались жертвами. Вот только этими загадочными «кто-то», были они сами, раскурочивая жизнь самостоятельно. Ей было больно, а во рту был сухой горький вкус. Отчаянно хотелось бы всё вернуть, отмотать на несколько недель назад, не видеть, как человек обращается её котом, и чтобы всё было как прежде. Но прошлое не воротить и нужно было что-то делать с будущим.
Губы Мсти прикасаются к её виску быстро, а рука закрывает рот, чтобы она, Лиса, ничего не говорила. И она молчит. Не хочется ничего говорить, хочется лишь чувствовать его губы чуть дольше, хочется, чтобы кончики пальцев блуждали по лицу, хочется вновь провалиться во взгляд, но она держится, хотя воздух в комнате от эмоций медленно поднялся вверх. Набатом в ушах бьёт сердце, оглушая, вводя разум в припадочное состояние. Василиса молит саму себя успокоиться, но не может. Она не может быть спокойной, когда он рядом. Он сводил её с ума, под кожу в вены проникал, заставляя проваливаться в огонь вместе с ним, вершил свои порядки, а она не была против, позволяла, дозволяя делать ему с собой что угодно. Глупо, очень глупо было так поступать, но ей хотелось этого. И вот сейчас, когда он медленно убирает руки, когда её разгорячившаяся кожа быстро стала стыть, забывая прикосновения горячих ладоней, когда он говорит в о т т а к не привычно тихо, Василиса таки смотрит в эти глаза цвета плавленого гудрона, вновь нарушая правила.
Она любила его, отчаянно глупо и сильно, может быть, даже сама не до конца осознавая как. Без него мир рядом терял тепло, а в душе становилось глухо и пусто. Без него ей не хотелось гулять вечерами по берегу Смородинки, не хотелось призывать южные ветра. Ей хотелось отдавать ему всю себя, целиком и полностью, лишь бы принял, лишь бы взял снова под крыло. Быть может, со стороны, она казалась собачонкой, что так рьяно любит своего хозяина, а может очередной глупой девушкой, что попалась в сети детей Ярило, но она ни о чём не жалела. А отсутствие его в её жизни приносила боль. Физическую, такую ощущаемую, пальцами её трогаешь и воешь ночами. Василиса ненавидела его за свою любовь, за то, что своей нагловатой усмешкой и волчьими повадками он приручил бурные ветра. Она не помнила, чтобы говорила ему о своей любви. Ей казалось, что это ни к чему, она б о я л а с ь, что он лишь рассмеётся в ответ, и выкинет, словно надоевшую игрушку.
Она смотрела и проваливалась, ругала себя за слабость, но не хотела ничего менять. Она простит его. Обязательно простит. А вдруг,она потеряет его хоть завтра?
— Пожалуйста, обними меня. Согрей. — у неё голос трясётся, он не её совсем, всё в душе ломалось от одного этого хриплого звука, что скрёб по костям. — Мне холодно. — глаза влажные, но Василиса не даёт волю слезам, старается восстановить дыхание, однако не выходит. Слишком много всего, она не справляется. Не может справиться. Не верит в это, но путается в нитях разума утопая. Он выполняет её просьбу, обнимает крепче, сажает на колени, целует в макушку, гладит по волосам, шепчет слова успокоения, а Лиса теряется, холодными пальцами в мыслях застревает, и не выходит вынырнуть обратно, в реальность.
— Тихо, Лисёна, я рядом. Я всегда буду рядом. — губами он жмётся к её щеке, чувствует влагу, и она щиплет, разъедает раскусанные в кровь раны. Слёзы её яду подобны, прожигают кожу насквозь. Лиса раньше никогда не плакала при нём, Мстислав вопросом задавался, не понимал, ну как же так? Другие же девчонки при ссорах рыдают, а она? А у Лисы в глазах лёд вечный. Морозит он её изнутри, не даёт лишней слабости за маску просочиться. А что же сегодня? А сегодня её руки тоже окрасились в алый цвет чужой крови. Сегодня она тоже стала кому-то палачом, а ей всего-то семнадцать. Не удивительно, что она ломается по кускам, остаётся в его руках, прощает так быстро, потому что не может по-другому. Потому что ей спасение нужно сильнее, чем кислород живительный. И он спасёт, она ведь впервые позволяет, не может же он оттолкнуть её в такой момент. Мстислав жмёт её ближе, качает из стороны в сторону, баюкая, не надеется, что уснёт, может, хоть вернётся из себя обратно, к нему. Но у Василисы глаза открыты, они по очертаниям комнаты шастают туда-сюда, ищут что-то, за что зацепиться можно. Не выходит, отчего она пальцами в его тело вцепляется, вжимается, за якорь его принимая.
— Я люблю тебя. — шёпот тихий, неслышный, волнующий до одури. Его скрип забора под когтями покойничков заглушает фактически, но Скуратов слова эти ловит, впитывает. — Я. Люблю. Тебя. — Лиса повторяет медленней, слова эти на вкус пробует, словно пряную вишню. Она отстраняется не сильно, лишь чтобы в глаза его вновь провалится, и думает о том, что ей страшно признаваться, и ему, и себе. У него в глазах она снова считает звёзды. Мстя всегда смеялся, отнекивался, говорил, что нет там никаких звёзд. А Василиса была готова каждую назвать.
— И я тебя люблю. До одури люблю, Лисёна. — его губы царапают кожу её, но Лиса этого не замечает, лишь проваливается в тепло его с головой, тонет в нежном поцелуе, и не хочет, чтобы он останавливался. Она решает, что быть без него больше не хочет. Она решает, что вместе с любовью отдаёт ему сердце в руки, всю себя, без остатка.