I
Когда Василиса увидела его впервые, то всё, чего ей хотелось — это чтобы он исчез из её жизни и никогда, ни при каких условиях более не появлялся. Его присутствие рядом с ней было слишком... слишком. Он слишком лучистый, слишком громкий, слишком Ярило. Для холодной дочери Стрибога, для племянницы князя, которая должна быть приличной и послушной девочкой, он был вопиюще ярким, излишне запретным. Брат посмеивался над ней, когда Лиса морщила носик при появлении Мстислава, и демонстративно разворачивалась, чертя косой в воздухе острую линию. Ей не нравилось, как он заигрывал с другими девушками, не нравилось, когда он обращал внимание на неё, и в то же время ей хотелось, отчаянно хотелось, чтобы он был её, только её и ничьим больше. Хотелось, чтобы каждый обжигающий вздох, каждая крупица тепла, каждый взгляд чёрных, словно угли мнимо погасшего костра, глаз, чтобы всё было для неё одной. Но она была слишком маленькой для него, слишком похожей на младшую сестру, а не на девушку, с которой хочется делиться собой, поэтому все мечты Муромцевой были просто-напросто влажными грёзами.
До семнадцатилетия оставалась лишь парочка месяцев, после чего её можно было считать официально взрослой. Не нужно будет хранить себя, не нужно будет участвовать в нудных ритуалах, для которых нужны только «чистые» девы. Ночной августовский ветер пронизывал до самых костей, стараясь проникнуть вглубь, поселиться в сердце, пролезть в душу и разметать там всё, заставить взлететь, а после упасть камнем вниз, и так снова и снова. Ему хотелось наслаждаться безумной пляской, которую он бы устроил, но каждый раз его лишь ласково гладили по загривку, заставляя усмиреть, потеплеть, успокоиться. Белёсые волосы прикрывали спину, порою, лишь развиваясь по ветру, когда тот снова начинал бессмысленную игру. Ещё не понял, с кем же именно связался, глупенький. Эта ночь для Василисы была священной. Она ходила нагая по лесу, впитывала в себя запахи, сливалась с деревьями, позволяла некоторым ветрам пронзать тело, разрешала само́й себе становиться ветром. Сидя на песчаном берегу Смородинки, она погружалась в глубины своего сознания, одновременно смотря вперёд и никуда при этом. Всё стало расплывчатым, затянулось полупрозрачной пеленой, отделяя разум от тела. И Лиса больше не была само́й собой, она была порывом, западным и восточным, южным и северным. Она была из плоти и костей, и в то же время не было более тела для неё. По звёздному небу быстро плыли облака. Казалось, они боялись потревожить её, боялись ветров, что дули им в спину крича и плача, резвясь и задыхаясь от горя.
Всё оборвалось резко от тихого треска веточки за спиной бесплотной девы, которой пришлось вернуться обратно и почувствовать разрывающую боль. Её тело сковывало, не было больше свободы, исчез и дикий визг. Лиса лениво обернулась, внимательно всматриваясь в темноту, что прятала незваного гостя.
— Я чувствую тебя. Дай ещё минуту — смогу увидеть. Выходи, ты всё равно всё испортил. — она старалась придать голосу максимально скучающую интонацию, а на лице появилась маска беспристрастности, которую девушка выучила не так уж и давно.
— Ох, прости, совсем не хотелось отвлекать тебя. — казалось, на лице у него была не противная ухмылка, а настоящий волчий оскал. Угольно чёрные глаза смотрели с вызовом, заставляя содрогнуться и почувствовать холод, который ждал, когда же она отвлечётся, чтобы напасть из-за угла, вцепиться острыми зубами в шею, заставляя иголки плыть по венам. Василиса улыбается ему под стать, чуть оголяя зубы.
— Ничего страшного, волчонок, прощаю. Что же ты забыл тут? неужто сегодня и твоя священная ночь, аль просто не спится? — она голая, совершенно голая и чувствует это только сейчас, когда аспидные провалы глаз медленно ползут по её лицу, плечам, спине. Для неё нагота ничего не значит, для китежцев она ничего не значит, но сейчас... Сейчас ей захотелось обернуться в тысячу слоёв одежды, лишь бы не испытывать этого тягучего пожара, который тянется за его взглядом. Лиса вопросительно выгибает бровь, ожидая ответа, отчаянно делая вид, что ей всё равно.
— Не спится. И не холодно тебе? — казалось, усмешка заползла и в его взгляд, словно испытывая Муромцеву. «Ну же? Что ты на это скажешь?». А она молчит. Выдерживает тяжёлый взгляд, и гонит мысли, которые отчаянно бьются о сознание. «Холодно, очень холодно, согрей, прикоснись, сожги, делай что хочешь, но не смотри вот так!». Как позже оказалось, именно тогда в её жизни появилось первое правило, а правила раньше Лиса с успехом избегала, ни за что не смотреть в его глаза в такие моменты. Они затягивали в себя, заставляли проигрывать. Рукой она тянется к майке, что притащила с собой для обратной дороги, а после надевает её на себя, не вытаскивая волосы, боясь, что та задерётся от подобных движений. Девушка медленно встаёт и скрещивает на груди руки. Чёртова майка и до середины бедра не доходит, едва скрывая под собой то, что ей хотелось бы спрятать. От оценивающего взгляда, который скользнул по её ногам Василиса хотела кричать от отчаянья.
— Нет. Не холодно. — ушла она от реки с гордо поднятой головой, делая шаги свои медленными, а все движения плавными, словно для неё эта встреча ничегошеньки не значила. Лиса смерила Скуратова взглядом, который пустотой должен был стать. «Лишь бы не заметил, как руки трясутся, лишь бы не заметил!». А он заметил.
***
Глупая затея. Всё это было отчаянной глупой игрой, которую не стоило начинать. Василиса в ней проиграла и не жалела об этом нисколечко, потому что получила то, чего желала отчаянно, но, как оказалось, что-то безвозвратно было утеряно. Она чувствовала себя лучше, нежели, когда не было его объятий, мягких поцелуев, горящего огня, ей казалось, будто она стала целой, такой, какой и задумывалась, но всё было не так. Не понять этого юной девке, которая не знала боли сердца, не знала дикой ярости, не понять той, которой так не терпелось потерять частицу разума в пылающем кострище. После случая на берегу реки Мстислав, как нарочно, всегда оказывался рядом с Лисой. Бесил, привлекал внимание, невзначай касался бледной кожи, смотрел прямо в глаза. Муромцева не смогла устоять, не могла, когда тайная мечта была так осуществима, лишь протяни руку, коснись в ответ.
Сухая листва оглушительно громко шуршала в застывшем осеннем лесу. Мороз тонкими пальцами пробегал по оголённым участкам нежной кожи, касаясь её, стараясь заманить обладателей в свои цепкие лапы, чтобы выпить всё живое, что было в них. В спешке натянутая одежда совсем не защищала от холода, заставляя зябко ёжится, и отчаянно греть пальцы горячим дыханием, что обращалось в облачка пара, взвиваясь змеями к звёздному небу. Василиса не знала, зачем же Мстя решил вытащить её ночью, буквально вырвав из постели, в самую гущу леса, где уже было слышно спёртое дыхание чудищ, которые хотели бы полакомиться мягким, свежим мясом. Кафтан, подбитый шерстью, от ноябрьской стужи не спасал, а лёгкий сарафан, который был под ним, и подавно не грел. Волосы разметались по плечам, падая на глаза, отчего Лиса чуть ли не спотыкалась, но парень упорно вёл её за руку, не давая упасть. Когда они вышли на полянку, залитую блеклым лунным светом, Скуратов наконец обернулся. В глазах его горел недобрый огонёк, который заставил Муромцеву поёжиться ещё сильнее.
— Ну и для чего мы здесь? Ты чего удумал? Устроить ночные пляски под луною, вызвать чёрта однорогого? Мне холодно, вообще-то! Мог бы хоть заранее сказать, а не заставлять прыгать с окна фактически в том в чём мать родила! — Лиса тихо шипела, стараясь особо не повышать голоса, ибо леса здесь были опасные, беду накликать — дело плёвое.
— Уж не боишься ли ты, стрибожья дочь? — волчья ухмылочка, которую Василиса так не любила, красовалась на лице Мстислава, заставляя щёки девушки покраснеть, но не от жара, который так любили вызывать эти глаза, а от гнева.
— Ничего я не боюсь! Я просто... не люблю быть в неведенье! — он тихо посмеивался, заставляя девушку дуться, и когда та уже хотела развернуться и уйти, внезапно схватил её за запястье, вмиг посерьёзнев.
— Лиса. Лисёна. Послушай меня очень внимательно. Я хочу провести ритуал, о которым никто, слышишь? Никто не должен узнать. Ни единая живая душа. Ни твой брат, ни отец, тем более твой дядя. Даже котам доверять не стоит. Ты должна будешь молчать, иначе нам придётся заплатить высокую цену. — Муромцева чуть нахмурилась, но неуверенно кивнула, останавливаясь и всматриваясь в лицо Мсти. Он был серьёзен, никакой ухмылки, никаких забавно пляшущих искр в глазах, лишь холодный расчёт.
— И что же за ритуал?
— Вот. — он протянул в руки девушки ветхую книгу, осторожно открывая её на нужной странице. — Я нашёл её у Богши, тебе нужно будет сделать так, как сказано там. Не допустив ни единой ошибки. Уверен, у тебя всё получится. — Мстислав улыбнулся одними уголками губ, а Лиса прикусила свои, поджимая, внимательно всматриваясь в ветхие страницы.
— Мстя... Это же... Слишком, тебе не кажется? Два обра...
— Тшш, не нужно вслух даже упоминать. Лиса, просто давай сделаем это, хорошо? Я же верю в тебя. Ты справишься. — она ненавидела, когда он просил, когда смотрел т а к и м и глазами, она каждый раз проигрывала. И сейчас тоже. Отобрав из рук Мсти сумку с ингредиентами, она уселась на мёрзлую землю, и начала быстро, но верно, готовить зелье. Когда всё уже было готово, Василиса взглянула на парня, буквально вопрошая глазами, уверен ли он в этой затее? Обратной дороги не будет. Он лишь медленно кивнул.
— Ты лети-лети, пташечка, далеко до неба сизого, да воротись ко мне, пока месяц тёмный не вступит в право своё. — наговор Муромцева начинала тихо, медленно, но после стала произносить слова нараспев, взяв руку Мстислава и проведя по ладони своим ритуальным ножом, добавляя кровь к зелью. — Будь крыльями моими, будь ветром древним, да не забудь ту, что силу дала. — на последних словах она достала спрятанное пёрышко Финиста, нежно провела по нему кончиками пальцев, а после кинула его в плошку к зелью, помешала ещё немного, и протянула парню. Казалось, время остановило свой ход, ибо всё в округе замерло, погрузившись в нечто вязкое, тягучее, лишь глотки разрывали тишину. Яркая вспышка и перед Василисою был не её любимый, а сокол-сапсан, недоумённо уставившийся на неё. Нагнувшись, она аккуратно вырвала пёрышко, а услышав недовольный крик лишь тихо рассмеялась, рукой показывая, что теперь он волен летать. И он взлетел, неуверенно взмывая вверх, отчего ей само́й захотелось обратиться и полететь ввысь, под облака, и кричать, кричать от радости, от ветра, что забирается в сердце, подхватывает в ласковые руки, и несёт куда-то вдаль, но она лишь осталась сидеть на земле, отчаянно трясясь, ведь её личное солнышко улетело.
Муромцева не знала, сколько просидела так, укутавшись в верхнюю одежду Мсти. Она боялась призвать ветра, чтобы согреться, ведь леса здесь злые, недобрые, не ходила и лишний раз вздохнуть боялась. Не хотелось ей в одиночку с тварями биться, сейчас жизнь её даже ценнее прежнего, ведь теперь носить ей ещё одну с собою, нежно оберегая. Когда Скуратов шумно приземлился, хотя Лиса бы назвала это скорее падением, и внимательно взглянул на неё, девушка посмотрела на пёрышко, что всё это время держала в руке.
— Финист, ясный со́кол, вернись ко мне. — яркая вспышка на мгновение вновь озарила поляну, и теперь перед девушкой сидел Мстислав, нагой, смотрящим пустым взглядом куда-то в лес. Она не хотела тревожить его, просто сидела на расстояние вытянутой руки, давая ему время для того, чтобы вернуться в своё тело. Сколько это заняло? Пять минут? Десять? Василиса мягко коснулась его плеча, отчего он вздрогнул и наконец посмотрел на неё. Он был дико холодным. Или же она? Лиса не знала, казалось, будто она потерялась в собственных ощущениях. Придвинувшись ближе, девушка вновь коснулась его, но теперь кончиками пальцев очерчивая линии его лица.
— Всё хорошо, слышишь? Всё удалось. Ты снова здесь. Рядом со мной. — она улыбнулась, стараясь выразить всю нежность и тепло, которые ещё наполняли её.
— И не холодно тебе? — его голос был хриплым, чуть срывающимся, царапающим, ощущалось, что он сам был удивлён от этого звука.
— Да. Холодно. — ей не хотелось врать, юлить, она замёрзла изнутри, отчего северные ветра в глубинах души начинали визжать от ярости, закручивая снежную бурю. Движения Скуратова были резкими, порывистыми. Он прижимал к себе хрупкую Василису, усаживая её на колени, заставляя обнять его, вжаться, чтобы согреть, не дать превратиться в ледяное изваяние. Она тихо посмеивалась, покорно обнимая, прижимаясь к широкой груди, проводя студёными пальцами по плечам, спине, утыкаясь носом в шею, вдыхая запах, который так быстро стал родным. Ей не хотелось вести счёт времени, хотелось, чтобы его тепло всё заполнило её, чтобы не было больше отчаянного визга в голове, чтобы был только тихий треск пламени. Вскоре ей даже стало жарко. Отстранившись, Василиса убрала каштановые пряди, что вечно падали Мсте на лицо. Улыбнувшись, она снова прижалась к груди, нежно целуя его шею, ведя эту мягкую дорожку в вверх, пока наконец-то не достигла горячих губ. Каждый раз целуя его, Лисе казалось, что это — первый раз. Это всегда были терзающие поцелуи двух безнадёжно одиноких, до одури нуждающихся друг в друге. Ей нравился его приглушённый рык, ему нравились её рваные вздохи, предвестники скорого разбития масок, которые стрибожья дочь так отчаянно натягивала, чтобы совладать с собой. Но нельзя врать самой себе. Когда в сердце играет дьявольская музыка, то снаружи всё будет ломаться от одних лишь прикосновений. Он сжимал её талию, прижимал к себе, целовал нежную кожу шеи, прикусывая, заставляя Василису смеяться, заставляя её глаза цвета шторма играть новыми красками. Цветами алой похоти и чёрного вожделения. Мстислав, зарываясь пальцами в её белые волосы, проводил ладонями по её тоненьким рукам, сжимая её мягкие ноги, каждый раз удивляясь, что она такая маленькая, но его. Только его. Лиса отчаянно скинула кафтан, оставаясь в одном летнем сарафане, в котором на обряды обыкновенно ходит. Хотелось скинуть и его. Скуратов резко остановился, внимательно всматриваясь в лицо Василисы. Раньше они всегда останавливались на этом, не позволяя друг другу большего. Теперь... Больше её ничего не сдерживало.
— Пожалуйста... Пожалуйста. — голос казался непривычно низким, совсем не её, словно подменили. Она касалась губами его век, щёк, губ, умоляя продолжить, положить руки на талию, прижать, взять. Мстислава никогда не нужно было уговаривать долго. Особенно ей. Ткань сарафана с треском порвалась, пока его отчаянно пытались стянуть, а после два разгорячённых тела наконец смогли прижаться друг к другу, словно именно это было правильно, а не нечто другое. Им было всё равно, что злобные твари, унюхавшие запах девичьей крови, наблюдали исподтишка. Всё равно, что скоро они уползли восвояси, испуганные диким огнём и рёвом ветра. Всё равно, что луна стала свидетелем бездумной пляски, стонов и рычания. Были важны лишь движения, лишь белая кожа на смуглой, лишь глаза цвета шторма и цвета вселенной, лишь тихие шептания, срывающиеся с поалевших губ. Было важно лишь стремление стать одним целым, соединиться так, чтобы раз — и навечно. Они брали друг друга, давали друг другу всё без остатка, позволяя насладиться каждой частицей, словно это был не первый раз, а самый последний. Ещё долго они сидели в объятиях друг друга, что-то отчаянно нашёптывая сорвавшимися голосами, дрожа, но не от мороза, который более не тянул цепкие пальцы, а от сладости. Лиса едва смогла встать, накинуть на себя его рубаху, снова надеть на себя кафтан, однако, она чуть не упала от дрожи в коленях. Но он не позволил. Он держал её крепко-крепко и никогда не собирался отпускать.
***
Лиса нервно подминает одеяло, и тихо мычит. Проснулась. Среди ночи. Больше ведь точно не уснёт. Она пытается, снова и снова, но тело протестует, отказывается вновь упасть в мягкие объятия сна. Муромцева косится на Мстислава, который мирно сопит рядом и вздыхает, поднимаясь. Василиса с пола поднимает одну из его рубашек и накидывает её на своё нагое тело, застёгивая несколько пуговиц. Если хочешь жить с яриловым сыном — изволь спать голышом, иначе ты просто задохнёшься от жары. Василиса и так-то мучилась, потому что с детства привыкла спать под синтепоновым одеялом даже в самую дикую жару, а сейчас стало совсем невмоготу, даже заботливые ветра не спасали. Пусть Лиса и засыпа́ла, руками и ногами обнимая Мстю, но стоило ей только провалиться в сон, то она неизбежно отстранялась на самый краешек кровати, кутаясь в своё толстое одеяло.
Дома было тихо. За окнами ветра не гонялись, не шумели молодыми листьями деревьев, не разбрасывали давно позабытые доски да бочки по двору. Муромцева лишь на мгновение остановилась возле зеркала, чтобы убрать свои волосы под чёрную плотную ткань рубашки. Так не мешаются. Она из комнаты выходит на цыпочках, молится всем богам, чтобы дверь не скрипнула, а половица предательски не треснула, и тихо пробирается на кухню. Зажигает световой алмаз, отмечая, что скоро нужно будет отнести перуновым детям на подзарядку. Из окна на неё смотрели два горящих зелёных глаза. Василиса, как обычно, сначала на мгновение замерла, испугавшись, а после мягко улыбнулась, шагая к окну и открывая его. Баюн приветственно недовольно мяукнул, а Лиса взяла его на руки, позволяя ему устроится удобнее.
— Опять тебя Мстя на ночь выгнал, да? — она усмехается, гладит его по голове, а после чмокает в лоб, бурча что-то про то, что он невыносимо сладкий кот. Вместе они подходят к холодильнику, открывают и придирчиво осматривают. На верхней полке стоят различные банки, назначения которых Лиса не знала. И Мстя тоже, они просто там стоят. И сколько бы она ни убиралась в нём — убрать их так и не рискнула. Также там стоят банки с горчицей и с черничным вареньем. На большой полке стоит суп, которого сейчас Василиса точно не хочет, и банка с разными соленьями. На нижней расположились её любимый крабовый салат и колбаса. Переглянувшись с Баюном, Василиса берёт салат да колбасу и садится за стол, не забывая прихватить нож и вилку.
Сначала она отрезает колбасу, а Баюн довольно мяукает. Лиса тш-икает на него, прикладывая палец к губам. Мстислав не должен знать об их ночных посиделках, опять будет издеваться. А Лиса? Что Лиса? Кто виноват, что она просто не может уснуть голодной? Ест она прямо из салатницы, придирчиво выбирая кукурузу и съедая её в первую очередь. Василиса глубоко вздыхает и смотрит в окно. Луну не было видно, однако, звёзды были яркими, западающими в нутро. Лиса тянется ближе к окну, смотрит в бездонное бескрайнее небо, вбирает в себя свет, и всё в ней рвётся выбежать из дома прямо сейчас, убежать в поле, лечь, и смотреть смотреть смотреть. Запомнить свет звёзд, пронести его в душу, оставить в памяти, выжечь на костях. Она подрывается на мгновение, фактически обращается, чтобы вылететь через окно, но остаётся и продолжает есть свой салат. Лиса кидает взгляд на Баюна, а тот смотрит на неё внимательно, словно понимает, что твориться у неё в голове, в душе. Словно сам тоже смотрел на звёзды, сам хотел убежать в поле и вбирать их в себя. Василиса усмехается своим мыслям, и тянется к коту, сажая его на колени, пока тот издаёт недовольный мявк. Она снова целует его между ушек, отрезает кусочек колбасы, даёт ему и продолжает выковыривать кукурузу.
— Знаешь, печально, что сейчас не моя ночь. Тогда бы точно пошла бы туда. — Лиса головой кивает на окно пережёвывая. Баюн смотрит ей в глаза и словно спрашивает, а что её останавливает от того, чтобы сорваться прямо сейчас?
— Да ну, наверное, ничего, просто... Знаешь, за пределами Китежа всё-таки такое не приветствуется, и хоть я и жила на ферме, всё равно выбиралась, когда совершенно точно никто не заметит. А тут... Из моего дома удобнее, он же совсем в лесу, а отсюда сложнее, вокруг другие дома, вдруг кто заметит? — взгляд у Баюши вмиг стал осуждающим.
— Ой да я знаю, что все здесь такие. Что это для всех абсолютная норма. Просто привычки у меня такие. Загоны. Называй как хочешь. — она махает вилкой, и рисинка, застрявшая между зубчиков, падает на чёрную шерсть. Василиса вмиг убирает её, но кот заметил, и взмахнув хвостом, слез с коленей и просто сел рядом, демонстративно вылизывая место, где побывала рисинка.
— Гляньте-ка какие мы нежные, а! А как с улицы по морду в грязи приходить, так нормально, да? — Василиса закатывает глаза, и отрезает третий кусок, отдавая его коту. Сама она продолжает есть салат, оставляет совсем немного, лишь бы был повод не мыть, и убирает салатницу с колбасой в холодильник.
Баюн спрыгивает с кухонного диванчика и семенит за девушкой. У входа в спальню останавливаются, и Лиса тяжко вздыхает, смотря на умоляющие кошачьи глазки.
— Нет, ты же знаешь, Мстя не любит, когда ты спишь с нами. — казалось, что он добавил ещё больше жалости во взгляд, и тогда Муромцева качает головой. — Нет, Баюн, правила есть правила. — она быстро шмыгает за дверь, закрывая её перед его носом, и скидывает рубашку.
Василиса садится на кровать, снова укутывается в одеяло, удобно устраивается на подушке, смотрит на Скуратова, что лежит к ней спиной. Она закрывает глаза, и погружается в пучину мыслей. Одна за другой всплывают в голове, звучат то громче, то тише, и от них сердце бьётся быстрее в разы. Кажется, что прошёл час. А прошли секунды.
— Опять хомячила? — голос у Мсти хриплый, заспанный. Он медленно поворачивается к ней, усмехается, наблюдая, как кокон одеяла пытается повернуться к нему.
— Да, хомячила. — Лиса гордо вскидывает голову, пусть лёжа это было и незаметно. — А ты снова кота на ночь выгнал?
— Ты впустила?
— Конечно. — Мстя разочарованно мычит, а Лиса ударяет его по плечу. — Это же наш кот! Негоже ему шляться днями и ночами где попало. Тем более он просился.
— Мой кот. — он поправляет её мягко, ненавязчиво, но Муромцева цепляется.
— Кормлю я, мою я, сижу с ним я. И любит он больше меня. Мой кот. — Лиса прищуривается, пока Мстислав закатывает глаза.
— Ладно, твой, не буду спорить. Иди сюда. — он прижимает её к своему телу, и она откидывает в сторону своё одеяло. Душно, нечем дышать, но теперь не страшно. Теперь ворох мыслей не мешает ей уснуть.
***
Василиса сидела на улице, у самого берега реки, и старательно вышивала на чёрной майке. Ей казалось, что это глупо, и затея была пустой. Зачем она это только придумала? У него уже была одежда с обережной вышивкой. Лиса не знала, кто её делал. Может ведьмы, ей самой-то Дара такую подарила, может ещё кто, но почему-то решила, что ему бы захотелось иметь такое и от неё. Пальцы порою кололись об иглу, отчего она тихо шипела. В вышивке она не была так хороша, как ей бы хотелось, но выходило красиво. Вот только пальцы постоянно натыкаются на острый кончик иглы, пятная нитки её алой кровью.
Она любила Скуратова, и решение сделать ему обережную вышивку казалось абсолютно нормальным. Пугающе нормальным. Они ведь ненормальные, какая к чертям нормальность и стабильность в их жизни? Но это физическое проявление заботы наверняка скажет явственней и лучше, чем сможет она языком. Ему ведь понравится? У неё руки от этих мыслей трясутся мелко, выдавая страх. Закончив, она осматривает вышивку придирчиво. Вышло намного лучше, чем в первые разы два года назад.
Мстя постучал в дверь их с Витом дома, и она рванулась обратно в дом, чтобы отпереть. Открывает она резко, и ручка ладно бьётся о вмятину на стене. Лиса улыбается обескураживающе красиво, тянется к нему, целует, вместо словесного приветствия. Мстислав смотрит на неё, а она сияет изнутри.
— Проходи! На кухне гора пирожков, что-то я вчера погорячилась. — Василиса неловко убрала за ухо локон белесых волос, которые выбились косы, закусила губу. Глаза её бегали из стороны в сторону. Она волновалась впервые так сильно. Мстислав удивлённо взглянул на неё, остановившись, одним видом вопрошая, что же случилось. Чуть помявшись, девушка протянула ему свою работу.
— Вот. Я подумала, тебе может понадобиться, если вдруг что.
— Ты ведь понимаешь, что это значит?
— Прекрасно. Но было бы эффективней, если бы я тебя сама от непрошенных бед укрыла, но ведь ты не дашься, я же это...я. А так, буду хоть чуточку спокойнее. — Лиса улыбается ему нежно, а после мягко касается пальцами его лица, убирая пряди, открывая любимые смоляные глаза. Он кладёт свою руку поверх её и трётся головой о маленькую ладонь, желая, чтоб провела так ещё раз, словно оглаживая. Она смеётся, а он целует её запястье, туда, где бьётся венка в отчаянье.
***
Лиса с головы до пят пустым взглядом осматривает парня за соседним столом. Его девушка что-то увлечённо рассказывает уже минут десять, кажется, жалуется на преподавателя в университете, а он лишь глазами пытается снять платье Лисы. Они встречаются взглядами, и она морщится, показывая, что он ей противен. Василиса медленно скользит глазами к небу и проваливается в мерцающую пучину. Ночь стояла безоблачная, а звёзды искрились, переливались, словно алмазы, раскинутые на чёрном шёлке. Лиса мысленно тянется к небу, ей упасть хочется с головой в этот жидкий шёлк. Хочется, чтоб вместо рук сейчас были крылья, чтоб взлететь так высоко, чтоб птичьи лёгкие сжались от недостатка кислорода, чтоб было тяжело дышать, а холод сковал невесомое тело. Но всё это можно стерпеть, ведь ты бы стала ближе к звёздам.
От мыслей её отвлекает вернувшийся Мстя. Она благодарно улыбается, принимая коктейль из его рук, и зубами ловит трубочку, попутно делая глоток.
— Мда, не то, что настойки в наших питейных. — Лиса улыбается ему открыто, добро, заглядывает в глаза и тонет в бензиновом шторме.
***
Мстислав дверь в дом открывает резко, хлопая металлической ручкой о стену и та вбивается в давнюю вмятину. Кивает Витомиру, который увлечённо читает какую-то книгу по волшбе, и быстро поднимается по лестнице. В комнату Василисы он заходит лениво потягиваясь, улыбаясь насмешливо. Шторы открывает одним движением, так, что лучи закатного солнца падают на лицо Муромцевой. Она морщится, кидая в него подушку.
— Мстя! Кыш! Я хочу спать! — Василиса поворачивается на другой бок, накрываясь с головой одеялом. Мстислав усмехается, падает рядом с ней, дёргая одеяло и затаскивая слабо сопротивляющуюся Лису на руки.
— Вставай, соня, у меня для тебя умопомрачительное предложение!
— Меня с трёх утра гоняла Дара, единственное умопомрачительное предложение для меня – это сон! — Лиса пытается отодвинуться, упираясь ладонями в грудь Скуратова, и недовольно дует губы, корча самую усталую и прискорбную мину.
— Нет, от такого ты точно не откажешься. — он хитро улыбается, смотря на расслабившуюся было Муромцеву, а после щекочет ей рёбра, отчего та змеем взвивается на кровати и вскакивает мгновенно.
— Ладно! Давай! Говори, что за умопомрачительное предложение. — она хмурится, снова запинаясь на «умопомрачительном», скрещивает руки на груди, а Мстислав вальяжно разваливается в её кровати.
— В Суздале есть один клуб, там куча фанатиков всегда собирается, говорят, там неплохая музыка. — Лиса прищуривается, делая вид, что не понимает, к чему он клонит. Мстя закатывает глаза. — Пойдём сегодня? Там как раз через часа два открытие.
— Мы не пройдём через дерево, нас же нет в великом списке Бельского.
— А кто сказал, что мы пойдём через Карколист?
— Подговорим лешего?
— Ой, да и подговаривать не придётся, дадим бутылку водки и очутимся в ближайшем парке через минуту. — в голосе Скуратова сквозит весельем, а чёрные глаза наполняются мальчишеским задорством.
— Хорошо! Пойдём в этот твой Суздаль. — Лиса вздыхает устало, привычно кидает взгляд на едва дрожащие руки. Она шкаф открывает, трогая пальцами складки платьев, и оборачивается к развалившемуся Мстиславу.
— Ну? Чего разлёгся? Иди к Виту, подождёшь меня внизу.
— Чего? — брови Мсти чуть удивлённо приподнимаются. — Милая, ну что я не видел-то?
— Ты видел всё, вот только знаю я тебя хорошо. Начну переодеваться и никуда мы не пойдём. — Мстислав цокает языком, поднимает руки в примирительном жесте, и встаёт с кровати.
— Хорошо, жду, только давай не шибко долго.
***
Клубная музыка на летней террасе звучит ненавязчиво, волнами растекаясь по парку, мучая местных, но никак не мешая разговаривать. Лиса с Мстей любили просто... Поговорить. Обо всём. О том, что смотрели недавно, что читали, Василиса часто жаловалась на Дару, рассказывала про собрания, на которые её таскал дядюшка, Мстислав же рассказывал про Богшу, да про вылазки во внешний мир. Между собой они шутили о том, что Богшу и Дару нужно просто свести, тогда их ученикам, то бишь им самим, будет намного меньше доставаться.
— Знаешь, а они ведь совсем как мы. — Лиса глазами проводит по людям. Кто-то сидел за столиками, кто-то танцевал.
— Да, разница лишь в том, что они хотят нас убить, а нам вот на них всё равно. — усмешка у Мстислава волчья, недобрая, а взгляд сквозит недоверием к каждому человеку, что окружал их.
— Но ведь не все? Может, кто-то этого не хочет.
— Если бы не хотел — ушёл.
— Чтоб уличили в сговоре с нами? Чтоб умереть самому? — Василиса головой качает, но глаза опускает в стол. — Нет, всё же я думаю среди них есть просто заложники положения.
Песни сменялись одна за одной, превращаясь в круговорот нот и звуков, что вибрацией отдавались в грудине. Музыка, внезапно громко потёкшая из динамиков, заставила сердце пропустить один удар, лишь для того, чтобы после бег его ускорился. Василиса не знала названия, но мелодия пронзала каждую клеточку сознания, которое ещё пыталось цепкими пальцами в кости впиться. Мстислав перемену настроения Лисы улавливает мгновенно, улыбается, смотря на неё, мягкую и ошарашенную, встаёт и тянет её за собой.
— Станцуем? — Василиса смотрит на импровизированный танцпол посреди террасы, на котором толкаются пары четыре.
— Да ну, не стоит.
— Стоит.
Мстя Лису за талию прижимает к себе крепко, ползёт ладонями по хрупкому телу. У Василисы воздух из лёгких выбивается, на мгновение дышать она забывает. А ведь стрибожья дочь. Она глаза свои поднимает вверх, и встречается с вязкой тьмой его зрачков. И тьма эта так напоминает ночное небо, в которое провалиться хочется, вот только небеса для неё – фактически недостижимы. Эту тьму она руками может потрогать. Муромцева улыбается, вкладывает свою руку в его, другой сжимает плечо. От него теплом веет, и она согревается за мгновения, погружаясь в пучины истомы. Ей кажется, они двигаются плавно, попадая в ритм. На деле, ей всё равно. Лишь бы его ладонь дальше лежала на её спине, лишь бы он продолжал сжимать её холодные пальцы. Он крутит её в своих руках, жмёт к себе, проводит кончиками пальцев по позвоночнику, а Лиса словно плавится от прикосновений, становится тягучей и не собой. Она движется под его игру, мурашками покрывается от горячего дыхания на щеке. У неё сердце опережает ритм звуков и нот, она смотрит на небо и кружится в очередном витке, пока сияющие звёзды отражаются в зрачках. Его руки ползут ниже, на поясницу, она же цепляется за его плечи, тянется к нему, чтобы поцеловать, чтоб тепло расползлось от губ по всему телу, чтобы ей в холодную июньскую ночь стало нестерпимо и обжигающе.
— Боже мой, да как вы ведёте себя в общественном месте! — женщина, под руку с ребёнком, недовольно идёт мимо террасы, вырывая Лису из себя. Она смотрит на неё, а после снова на Мстислава. Тот улыбается нагло, а в глазах скачут угли. Василиса смеётся громко, откидывая голову назад, кружится, и снова впивается глазами в звёзды.
— Ну что, сбега́ем? — она тянется к его губам, целует неощутимо совсем. Мстислав переплетает их пальцы.
— Сбега́ем.