8
— И ведь разузнала как-то. Выведала, блять, — Кащей руль крутит, разворачивается. Лея смотрит в окно, огни ДК отдаляются. А там Маратик. Лея теребит края кофты, провожает здание взглядом, откидывает голову на спинку, на мужчину не смотрит. А тот продолжает. — А Адидас мне все тебя расхваливал. И спокойная, домашняя, не лезет никуда. Хах, — смешок. — Че, три рубля, захотелось приключений на задницу? Ну получишь приключений. Не слышу, Люшка. Где твое хваленное трещание?
— Отъебись, — чуть слышно отвечает Люшка.
— Еще и матюкается! — театрально удивленно прикрикивает Кащей. — Ниче, родная, и это исправим.
Лея закрывает лицо руками, руками трясущимися. Все будет нормально, Маратик с Зимой и Турбо. Маратик разберется.
— Че? — Зима пытается перекричать музыку. — Не понял!
— Говорю, нет Карлсона. Улетел, блять, — отвечает Турбо, указывает головой на толпу людей. Маратик отрывается от своего занятия, а именно от порчи колон. Те теперь в каких-то не очень приличных надписях и знаках. Марат беспокойно голову на старших задирает, убирает фломастер в карман.
— Ты уверен? — повторяет Зима, видит, что Турбо говорит серьезно, и рвано вздыхает. — Блять.
— Где Лейка? — Марат хмурится, отклоняется в сторону, подпрыгивает, пытается найти сестру взглядом. — Куда она вообще пошла?
— Че-то с клиентами ее, не понял. Да она там скорее всего где-то, — говорит Зима, а сам с Турбо переглядывается. — Турбо, тогда давай ты прочесываешь тот конец, а я этот. Маратик, — поворачивается к младшему, берет его за плечи. — А ты тут стой. Понял? Блять, от Адидаса прилетит пиздец.
— Я тоже буду искать, — возмущается Марат, Зима ему подзатыльник дает, толкает к колоне.
— Стой, кому сказал. Увижу, что шастаешь, в фанеру пропишу быстро. Понял? — Зима кулаком тычет, а Марат его по кулаку шлепает, смотрит исподлобья, угрюмо. Турбо скрывается за людьми, Зима тоже. А Маратик насупился, стоит, носком кед ковыряет пол, плитка потрескалась. Маратик пытается ногой уголок вытащить, раздраженно пинает.
— Димон! — женский крик, смех.
У Маратика наконец получается вытащить уголок, тот от резкого движения вылетает из плитки, проезжается по полу. Марат отталкивается от колоны, приседает и поднимает осколок.
— Опа, шпана. Универсамовский? — над Маратиком раздается знакомый ему голос. Марат поднимает голову, в тусклых огнях прожекторов узнает лицо Дмитрия, не успевает подняться до конца, как по челюсти прилетает кулак. Темно.
Кащей удерживает Лею за локоть одной рукой, другой дверь открывает, распахивает и указывает.
— Прошу. Чувствуй себя как дома, родная. Ну проходи, проходи. Иди, говорю, — толкает девушку в квартиру. Лея оказывается в темном коридоре, потирает локоть, разворачивается к Кащею, а тот заходит, дверь закрывает, включает свет. Лея не осматривается, видит только пустое пространство, тусклые чуть ободранные обои, взгляд вниз — там несколько пар ботинок, пакеты с мусором. — Разуваемся. Тапки, — кидает резиновые сланцы. — Большеваты, конечно, но сойдут. Давай.
Лея не шевелится, молчит, а Кащей снимает пальто, шапку, проводит рукой по волосам.
— Люшка, не беси меня. Глухая? Туфельки свои сними, — повторяет. А Лея приседает, медленно снимает сапожки, точнее делает вид, а так ждет, пока Кащей пройдет чуть дальше в коридор, и дергается к двери. Кащей ее быстро сзади ухватывает, поднимает, а Лея его по спине бьет. — Успокойся, — говорит. — Блять, — несет, идет по квартире, кидает Лею на кровать. А Лея встряхивает головой, волосы выбились из пучка, упали на лицо. Лея хочет отползти назад, но мужчина ее рукой отталкивает так, что Лея откидывается назад. Руки твердо держат ее за бедра. — Вот дура.
Кащей приседает, снимает с Леи ботинки, аккуратно ставит куда-то в сторону, а Лея смотрит в потолок почти ничем не освещаемой комнаты. И не комнаты, просто пустого помещения. Окно, шкаф, не кровать — матрас. В углу стоят бутылки. Бутылок много, пыли тоже. Лея пользуется моментом, толкает Кащея ногой, отчего тот ее отпускает. И Люшка отползает назад, руками ухватывается за простынь, прислоняется к стене спиной, прижимает колени к груди и исподлобья смотрит на мужчину. А тот не улыбается, садится на матрас, сидит, смотрит на девушку.
— Лея, — тихо говорит. — Ты же умная девочка, правильно?
В ответ молчание. А Кащей вздыхает, расстегивает пуговицы своей черной рубашки, снимает, остается в одной майке, головой крутит, шею разминает.
— Ты же росла одна? С папкой. Видно, плохо тебя родители воспитывали. Не рассказали, как со взрослыми дядями общаться надо. Чего делать нельзя, — встает, расстегивает ремень брюк. А Лея на него смотрит, кажется, понимает, к чему все идет, но не шевелится, думает — что если, что если добраться до бутылок, сможет ли она ударить его по голове. Пряжка ремня цокает. — Давай сначала по-хорошему. В глаза. В глаза мне смотри. Вот так, — усаживается рядом с Леей, держит ремень в руках. Лея чуть отклоняется в сторону. — Рассказывай.
— Что рассказывать? — Лея пытается не смотреть на ремень в руках мужчины, ухватывается взглядом за его глаза, глаза обманчиво добрые, мягкие.
— Басни и стихи, блять. Что рассказывать? С Дмитрием, че у тебя там? Я так нихуя и не понимаю. Че ты к нему рвешься? Ну, родная, давай. И погромче, погромче. Мямлить мне тут не надо.
— Я не мямлю.
— Я не мямлю, — передразнивает ее Кащей. — Вот че с тобой делать? — встряхивает одеяло, выдирает из-под Леи. Лея ухватывается руками за простынь, юбку одергивает. А Кащей со вздохом поднимается, расстегивает штаны, снимает, как и майку. Лея взгляд отводит в сторону, смотрит в окно, думает, что с пятого этажа прыгать неудобно, рисково, а бутылки далеко. И хоть в голове тревожные мысли, мысли непонятные, перед глазами черные звезды, набитые на груди у Кащея. А Кащей закидывает одежду куда-то в шкаф, опускается на кровать, а Лея смотрит на его голую спину. — Так и будем молчать?
— Я к Вове хочу. К Маратику, — жалобно так, чтобы Кащей растрогался, говорит Лея. Знает, что не сработает, знает, но пробует. Кащей встает, такой он — в одних семейниках и носках, усталый. Лея на него глядит испуганно, чувствует, что как-то все это не похоже на шутку. Она помнит, как это обычно кончается — слишком много подружек, закончивших так же. Бьется волнение, бьется сердце, Маратик не один, Маратик справится.
— Че ты на меня так смотришь?
— Не надо.
— Че не надо? — Кащей поднимает одеяло, бросает на Лею так, что накрывает им ее голову, захлопывается дверь — в комнате стало совсем темно, матрас рядом прогибается. — Спать ложись. Поздно. Одеялом поделись, — одергивает, сбрасывая ткань с головы Леи, переворачивается на бок, зевает. А Лея сидит, глаза привыкают к темноте, а мужчина рядом лежит, ровно дышит. — Спать говорю. Время-то видела? Завтра разговор кончим, — Кащей поворачивается к Лее лицом. — Бля, ну че за дура, — за руку дергает, чтобы Люшка улеглась, голову к подушке пригибает. — Сон у меня чуткий, услышу, что дернулась, по жопе дам. Поняла?
— Поняла, — тихо отвечает Лея, не смеет пошевелиться, так и застывает в странном положении — растрепанная, запястье одной руки в хватке Кащея, другой рукой держится за подушку, ноги неестественно согнуты, неудобно. Мужчина запястье отпускает, треплет Лею по голове и глаза закрывает. И Лея не верит, что он спать, правда, просто спать собирается. Несколько секунд молчания. Люшка осторожно поворачивается, поправляет подушку, сбившуюся юбку, замирает. Снова секундная пауза. Лея поворачивается, дергается, взбивает подушку, ложится.
— Харе шуршать.
И Лея больше не шуршит. Лея смотрит в потолок, следит за оранжевым светом фонарей с улицы, подергивающимися тенями веток. Люшка все повторяла и повторяла — спать нельзя. Спать нельзя, но она заснула. А Кащей глаза открыл, встал с кровати и поправил одеяло на девушке, забрал подушку и ушел спать на диван. Только перед этим слабо улыбнулся, глядя на спящее лицо Леи, хмурое и обеспокоенное лицо. Он мог бы сделать... что-нибудь. Сделать то, о чем только думает, но не может. Будь это любая другая девка, он бы уже не ломал голову, отдыхал бы, чувствовал бы свое превосходство и силу, но Лея лежит, сопит. А Кащей чувствует, что сила и превосходство здесь не у него.
Грохот посуды, и Лея просыпается, переворачивается с бока на бок, тянет на себя одеяло, разлепляет глаза на секунду. И этой секунды хватает, чтобы увидеть склад бутылок, не родной шкафчик и зеркало с косметикой. Точно, она не дома. И Лея подскакивает, осматривает светлую комнату, часто моргает, поднимается, выглядывает за приоткрытую дверь. Оттуда доносятся звуки радио и мат Кащея. Кажется, он что-то готовит — шкварчит сковородка. Лея тихо, на цыпочках, пробирается к прихожей, натягивает сапожки, шубу и возится с замком — не выходит. Лея ударяет по двери, дергает за ручку.
— Там ее прижать надо, — раздается за спиной. Лея застывает, глаза закрывает и мысленно выругивается. — Я че зря яйца жег? А ну давай, завтраки пропускать нельзя, — слышно, как Кащей уходит, продолжает воевать с завтраком. А Лея тянет на себя дверь, после прижимает и щелкает замком — дверь открывается. Дверь открыта — иди. Но Люшка эту дверь прикрывает, со вздохом отклоняется к стене коридора, закрывает лицо руками — дурочка.
Лея заходит на кухню, садится на расшатанную табуретку, смотрит на мужчину, что в одних шортах и майке, что-то кашеварит, жарит. На его плечо закинуто полотенце, на ногах тапочки. Тапочки такие же как у Леи — резиновые сланцы, но у него расхлебанные, порванные. Явно отдал ей получше.
— Прошу, — Кащей разворачивается, ставит тарелку на стол. — Кушать подано.
На тарелке от яичницы осталось одно слово, так-то это подгоревшие яйца, кажется, с помидорами, сыром — всем-всем. Лея не морщится, даже не задумывается, что в этой тарелке лежит, берет протянутую ей вилку и ест, кивает ждущему комментариев мужчине, мол — вкусно, очень. Кащей вытирает руки о шорты, разворачивается, сам себе незаметно улыбается, садится за стол, пододвигая какой-то полуживой стул, а прежде листья чая заливает кипятком, закуривает.
— Приятного, три рубля.
Лея ничего не отвечает, почему-то не может, хотя выдавить хотя бы слово довольно-таки просто, но у Леи почему-то появляется чувство. Чувство того, что на этой кухне она первый гость за долгое время. У стола одна табуретка, на столешнице стояла одна тарелка и только одна чашка, в прихожей одна пара хороших тапочек, а квартира грязная, необжитая, грустная — ни фотографий, ни картин, ни штор, ничего. А Кащей ест, прерываясь только на то, чтобы затянуться сигаретой, а после отпить чай. Люшка смотрит на него и ест с таким же аппетитом, даже непоказательно, просто ест, а когда доедает, аккуратно кладет вилку на тарелку, молчит.
— Куда те там надо? — не поднимая на Люшку взгляда, спрашивает Кащей.
— Домой. И на работу.
— Стол мой стругать?
— И стол тоже, — кивает, ждет, пока мужчина докушает. А Кащей откидывается на спинку стула и тут же наклоняется вперед — спинка сломана.
— Бля, — поворачивается, встряхивает деревяшки.
— Могу и стул сделать, — тихо предлагает Лея.
— И стул, и стол, и дом. Ты б сначала за своим поведением следить научилась, — разворачивается обратно, укладывает локти на столе, смотрит на Лею прямо. А Лея смотрит на его растрепанные кудрявые волосы, ее бы пробило на смешок — волосы давно не стрижены, растрепаны, но Кащей явно на серьезном. — А если б я вчера не имел дел в том ДК? Что бы ты делала, а? Родная, я тебе не Адидас. Терпения у меня немного. Если не твои братишки все порешают, то я. Че тебе неймется, а?
— Спасибо за еду, — Лея говорит, но не улыбается. — Я пойду, — поднимается.
— Сидеть, — Кащей говорит это так, что Лея тут же понимает, что ее просто так не отпустят. — Ты отсталая? Как с Турбо, блять, разговариваю. Объяснить нормально можешь? За что Адидасу прилетело тогда?
— За что? За тебя, — просто отвечает Лея, не садится обратно. — Америкосы эти были не ничейные. Дмитрия.
— Эт я знаю, — затягивается сигаретой, прислоняется спиной к стенке, улыбается.
— Ты знал? — Люшка вскидывает брови, улыбается в ответ.
— Конечно, солнце. Я уже им возместил.
— Так че ты меня спрашиваешь, раз сам все знаешь, — Лея проводит руками по волосам, стирает с лица взрастающую внутри злость. — Нравится надо мной смеяться?
— Может, нравится, — Кащей докуривает, выпускает дым, кидает сигарету куда-то в чашку с чаем. А Лея тут же берет чашку, замахивается, но мужчина ее за запястья ухватывает так, что Лея наклоняется вперед, пока Кащей все так же сидит на поломанном стуле. — Ты мне тут не буянь. Че-то рыскает, туда-сюда, туда-сюда. За нее впрягаются, а она все сама, сама. Че тебе этот Дмитрий?
— Замуж за него хочу.
— Замуж? Ну и вкус у тебя, родная. Я то посимпатичнее буду, — тянет ее руки на себя, Лея выпускает чашку, та падает на пол, не разбивается, катится по полу с глухим звуком. Лея чуть приседает, неудобно, а Кащей чувствует это и резко дергает девушку вниз, отчего Люшка опускается на колени, больно упирается в ободранный грязный пол. И Лея смотрит на мужчину снизу вверх, исподлобья. А мужчина к ней наклоняется. — Не дергайся, Люшка. Это тебе не в матери-дочки играть, это улица. Слышишь?
— Заебала меня ваша улица, — Лея голову задирает, позволяет мужчине ее руки удерживать.
— Ты сейчас доиграешься, — встряхивает.
— Это ты заигрался. Пацаны, улица, правила. Да ебала я эти ваши правила в рот, понял? Сам-то общак обходишь, наркоту втихаря толкаешь, пацанов ни во что не ставишь, — на этих словах Кащей Лею за руки тянет, одной рукой держит ее запястья, сжимает сильно. Не так сильно, чтобы стало больно, но достаточно, чтобы Люшка потянулась вперед, оказываясь слишком близко к лицу мужчины.
— Угрожаешь? Мне? Люшка, ты чего-то не понимаешь или мне кажется? Я же могу...
— Ну? Чего ты можешь? — перебивает. — Ткнуть меня зажигалкой? С дискача на плече унести? Облапать? Ты же ничего мне не сделаешь. Вову уважаешь, правильно? Вон спать уложил, накормил. Может, на словах ты и Кащей, а на деле обыкновенный, — но Лея не договаривает, потому что Кащей руки ее опускает, тянет так, что Лея оказывается головой между его ног. Он наклоняется и почти шипит:
— Какой, родная? Договаривай. Может, мне тебя выебать? А? Адидас себе новую сестренку на могилке найдет, — Кащей хватает ее за волосы, отпускает запястья.
— Ну выеби, — Лея знает, что говорит лишнего, но также знает, что ей ничего за это не будет. Почти уверена. И за это «почти» она ухватывается так же, как и руками за кудрявые волосы. Кащей тянется к ее лицу, хотя куда ближе, и останавливается, дышит тяжело, часто, то ли из-за того, что белобрысая девчонка сейчас раздражает до невозможности, то ли из-за того, что согнулся в несколько раз. — Не можешь, — довольно улыбается Лея и целует мужчину.
Целует, чувствует, как тот заминается на секунду, чтобы ответить. И она его кусает за губу, сильно, будто бы не он сейчас ей угрожал, а она. Она угрожала. Она целует, хоть и стоит на коленях. Одной рукой мнет его спутанные волосы, другой сжимает ткань на его бедрах. Лея могла бы сделать вид, что целоваться для нее в новинку, но язык уже на его зубах, а Кащей берет ее лицо в свои руки, прерывается, чтобы рвано вздохнуть. И, кажется, эта квартира вся в трещинах, должно быть холодно, но здесь жарко. Окна запотели. Из-за готовки, из-за их поцелуев, и Лея отстраняется, как только чувствует, что мужчина ослабил хватку, встает, ударяется о столешницу и бежит. Кащей только открывает глаза и тут же бросается в коридор, но дверь уже распахнута, а Лея говорит:
— Три рубля верни, — и дверь закрывает.
Кащей к двери, но та открывается не сразу, замок не поддается, поэтому когда Кащей выходит на лестничную клетку, Леи уже не видно. Убежала. И Кащей отклоняется к стене, опирается руками в колени, проводит рукой по лицу и смеется. Кажется, тогда, на рынке, он уже понял, с кем имеет дело.
Лея помнит, как толкалась в автобусе, как дошла до своего дома, как закрыла дверь и на секунду замерла на пороге. Всего на секунду, так же на секунду она улыбнулась и выдохнула, сползла по двери вниз, на корточки, и накрыла голову руками. Лея не сразу услышала чужие голоса, не сразу заметила выстроенные в ряд ботинки в прихожей. Ботинок много, все потрепанные, чумазые, но аккуратно расставлены. Лея проходит в квартиру, открывает дверь папиной комнаты. В комнате пацаны. Все тут же встают, Лее улыбаются, держат в руках свои шапки. Лея растерянно оглядывает парней, находит взглядом Вову. А Вова хмурый, руки сложены на груди.
— Проводить! Нихуясе проводили! — кричит Вова, размахивая руками. Люшка сидит за столом, на кухне, пока остальные пацаны, кажется, сидят в коридоре, подслушивают, а Лея голову опустила, виновато мнет пальцы, а сама на часы поглядывает. — Лея! Она меня даже не слушает! Ты нахуя поперлась в ДК?
— Вова, Вовочка, ты только не злись, я...
— Я злюсь? По-твоему, я сейчас просто злюсь? Лея, я в ярости, блять! Ладно, эти дебилы. Я просто весь возраст поставлю, но ты! Никогда такого не было. А что я твоему отцу скажу, а? У него инфаркт, Лея! Ты еще один хочешь?
Лея мотает головой, поджимает губы. А Вова, красный, сердитый, все еще одетый в какую-то громоздкую куртку, смотрит на девушку, поставив руки в боки, ждет от нее ответа. А Лея молчит.
— Ладно, — Вова вздыхает, протирает усталые глаза и садится за стол напротив Леи. — Где Марат? Если ты этого чертилу покрываешь, я ему устрою. Вам обоим устрою.
— Марат? — Лея вскидывает голову. — Он не с тобой?
— Сидел бы я тут? Диляра на уши весь двор поставила. Подожди, — Вова хмурится, напрягается. — Он не с тобой?
Лея испуганно смотрит на Вову, а Вова ее взгляд понимает, глухо вздыхает.
— Блять, — тихо. — Сука! — пинает рядом стоящий стул. — Сука! — еще один удар. И дверь кухни открывается, заглядывает Зима. Лицо у него побитое, но не очень. Лея понимает, что Вова уже им прописал. Зима осматривает Лею и Вову.
— Адидас, че такое? — спрашивает парень.
— Скажи всем, что Марата будем искать, — Вова поднимается. — А ты, — разворачивается к Лее. Лея смотрит на него широко распахнутыми глазами, часто моргает, чтобы не заплакать.
— Я дома, — кивает Лея, а Вова хмуриться перестает, вздыхает, подходит и нерешительно, но крепко обнимает, гладит по голове.
— Ладно, покричал, да. Я испугался, — целует в макушку. Люшка руками брата обхватывает, сжимает крепко в руках. Маратик не пришел. — Я испугался, очень. Ты хоть дома ночевала? — Лея кивает, кивает, но на Вову не смотрит. — Хорошо. Я сейчас с пацанами прочешу улицы, напрягу связи, Кащея подниму. А ты здесь сиди, никуда не ходи, слышишь?
— Не уйду, — отвечает Лея, голову поднимает. — Вова.
— Мы готовы! — слышится из коридора.
— Ленька, мне пора. Что такое?
А Лея поднимается на носочки и обхватывает Вову за шею, прижимается мокрой от слез щекой к его шершавой.
— Будь осторожен. Я тебя люблю, — целует куда-то в висок. — Я вас с Маратиком очень люблю.
— Я тебя тоже. Мы, — выделяет. — С Маратиком тоже тебя любим. Давай так, — берет девушку за плечи. — Я как это шимпанзе найду, сразу к тебе. А ты напеки нам что-нибудь, хорошо? Грязи не разводи, задолбался убирать, — Лея кивает.
И Вова уходит. А Лея опускается на стул, снова смотрит на часы. Рабочий день подходит к концу, но она так и не объявилась на работе, хоть и обещала. За окном метель, а Лея стирает слезы, приводит себя в порядок, встает у плиты. И пока готовит, и пока стоит под душем, делает все рвано и нервно. А в духовке подгорает балиш. Лея вынимает, обжигает пальцы, дует, слышит, как звонит звонок, и тут же дергается, вытирает руки о фартук, бежит, радостно улыбается.
— Сейчас, сейчас, — приговаривает, щелкает замком, дверь открывает. Улыбка тлеет, сердце ухает вниз. Точно, Вова бы не стал звонить — у него ключи.
— Люшка, — Дмитрий распахивает руки для объятий. — А че это мы прогуливаем?
Лея останавливается, забывает улыбнуться, забывает сказать что-либо, только пятится назад.
— Не подходи, — Лея, не глядя, шарится рукой по тумбочке, пытается нащупать что-нибудь полезное.
— Ну гостеприимство у тебя, — Дмитрий заходит в квартиру, за его спиной показываются тяжелые фигуры. Лея ухватывается за бутылек духов, разбивает о стену и выставляет перед собой. — О! Ну придумала. Представляешь, приходим к тебе в магаз, а тебя нет. Я пацанам говорю, да быть такого не может. Люшка бы свое слово сдержала. А оно вон оказывается как. Где батек?
— Не подходи! — громче повторяет Лея, трясет рукой. — Что тебе надо? За товар отдали. Кащей отдал.
— Че ты привязалась к этому товару? Стекло положи. Давай-давай. Я не с плохими намерениями, — протягивает ладонь. А Лея бегло смотрит на его ладонь, чтобы полоснуть по ней стеклом. Промахивается, а Дмитрий ухватывает ее за руки, выбивает что-то похожее на оружие, заламывает Люшке руки. — Давай, Серый, только аккуратно.
Лея дергает руками, ногами, пытается выбраться из мертвой хватки, но ей набрасывают на голову мешок. Голова в мешке, Лея теперь в чьей-то машине.
Вова вылезает из машины. Не своей машины. Кащей хлопает дверцей, окликает Адидаса:
— Э! Покур дай, — Кащей закуривает, прислоняясь спиной к тачке. Вова нервно вздыхает, все равно идет к подъезду.
— Потом курнешь, — открывает дверь. Кащей выругивается, направляется за Вовой.
— Да найдем мы твоего братишку. Небось наклюкался, — поднимается по лестнице. Вова на друга не оборачивается, только шагает дальше.
— В двенадцать?
— Пубертат это дело такое.
— Херни не неси.
Заканчивается первый лестничный пролет. Кащей догоняет Вову, хлопает по плечу.
— Да расслабься, расслабься. Ты в последнее время сам не свой. Во, держи, — всовывает Адидасу сигарету, подносит спичку. Вова закуривает, двигает дальше. — У тебя ж не жизнь, малина.
— Абрикос, блять.
— Ну-ну! — кричит, не поспевает за бегущим Адидасом, потому что идет спокойно, размеренно. — Мамка у него, батек, брат. Сестра!
Вова останавливается, прислоняется спиной к стене. Кащей поднимается, встает напротив.
— Че встал? Люшка небось уже спать легла, — Кащея кивает на квартиру наверху. Вова рвано усмехается, затягивается сигаретой. — Завидую я тебе, че поделать. Ну ты и сам знаешь. Кто тебе не завидует-то, — Кащей отряхивает пальто.
— Да не сестра она мне, — тихо говорит Вова.
— Че? Не слышу.
— Батек Леи сказал. А я сам проверил. Ни фоток, ни записей, нихуя. А как сказать ей, не знаю. Не могу, — Вова опускается на ступеньки, забывает стряхнуть пепел, отчего на куртку осыпаются мелкие серые хлопья. Кащей хмурится, подходит ближе.
— Ты че мне впариваешь сейчас, я не пойму.
И Вова молчит. Кащей на него смотрит, смотрит на эту сгорбленную, не уверенную в себе фигуру и выдает рваный смешок, откидывает сигарету в сторону.
— Ты хочешь сказать, я впрягался за какую-то левую телку?
— Она не левая, — хмуро отвечает Вова, голову поднимает, а Кащей вскидывает брови.
— Да ты что, — разводит руками. — А кто тогда? Сестренка по разуму? Да брось, Вов, тебе ли не знать. Есть мамки, сестры, жены — это все однохуйственно. Но она даже не ходит под кого-то из наших. Просто баба.
— Завали ебало, а? А че я должен сделать? Нахуй ее послать? Маратик к ней притерся, родня моя. Да и Люшка. Люшка же не знает об этом, — Вова поднимается, разворачивается, чтобы сигарету потушить.
— А ты уверен, Володь? А, Володька? Уверен, что не сдаст при первой возможности? Я таких, блять, за гаражами каждый день вижу. На въезде стоят, милуются.
Вова ухватывает Кащея за грудки, резко и быстро. Смотрит прямо, твердо, жестоко.
— За базаром следи.
— А че ты мне? Кто она тебе, чтоб ты за нее базарил? Да я к ней хоть сейчас могу прийти и...
— Нахуй уебу, понял? — встряхивает.
— Ну заговорил, — Кащей смеется, отпихивает от себя Адидаса и смеяться перестает. — Ее хата?
— Ее, — не сводя взгляда с Кащея, отвечает Вова.
— А че дверь открыта?
И Вове хватает того, чтобы развернуться и добежать до квартиры. До квартиры почти родной. Распахнутой.
Лея в какой-то момент перестает вырываться, чувствует, как ее сажают на стул, снимают мешок. Люшка щурит глаза, привыкает к желтому свету в достаточно просторном широком помещении. Перед ней на диван садится Дмитрий, почти кидает пистолет на невысокий столик, зевает, что-то рукой своим пацанам показывает, те уходят. Лея ухватывается взглядом за пистолет, но сразу взгляд отводит, не пугается. Лея удивляется самой себе — страха нет. И Лея потирает руки, морщится, не сразу замечает синяки на руках. Дмитрий наклоняется вперед, укладывая локти на коленях.
— Нравится? — спрашивает мужчина, обводит взглядом помещение. Что-то похожее на ресторан.
— Очень, — Лея даже не смотрит, обхватывает себя руками. — Можно домой?
— Нельзя, — просто отвечает Дмитрий, улыбается. — А ну-ка встань. Встань-встань.
Когда Лея не слушается, Дмитрий сам встает, подходит, за локоть девушку тянет, подводит чуть в центр, осматривает.
— Покружись, вот так, — сам за руку кружит, довольно улыбается. — Вот и славно. Ну красавица, невеста! Че еще сказать? Не зря батек берег. А теперь раздевайся.
Лея замирает, смотрит куда-то в пол, а после снова на пистолет, бегло и незаметно, молчит.
— Ладно, ты ж не дура. Понимаю, понимаю. Серый! Тащи родного, — хлопает в ладоши. А Лея все так же не двигается, жмурится, отсчитывает беспорядочные цифры в голове. — Сюда-сюда. Вот так, — слышно, как что-то или кто-то плюхается на диван. — Люшка, ну че за дела? Глаза открой, — дергает за волосы так, что Лея вскрикивает, ухватывается за макушку, а взгляд находит грязную олимпийку. Грязную от крови. Лея закрывает рот, не может вздохнуть. — Запамятовал, как его там звать. Поэтому он у нас теперь груша. Смотри, смотри, — дергает Лею за волосы, ведет ближе к дивану, к Маратику. Маратик без сознания. Лее хочется расплакаться. Побитый, еле живой. Но слезы не идут. — Живой еще, небоись. А мы так, по-художественному подошли. Как тебе?
— Я-я разденусь.
— Другой разговор, — Дмитрий Лею толкает, садится рядом с Маратом, отпихивает его, чтоб не мешал. Лея чуть подрагивающими пальцами вертит пуговицы кофты, и кофта падает на пол. — Ну? Давай-давай.
— А можно, — Лея сглатывает. — Они уйдут? Я к вам хочу.
— Ко мне? — Дмитрий тычет себя в грудь, а после только шире улыбается. — Ну что за умница. Они уйдут только после твоей работы. Шуруй сюда, — Дмитрий похлопывает себя по коленям. Лее стоит не малых усилий, чтобы улыбнуться, чтобы не смотреть на фиолетового Маратика, чтобы сделать пару шагов и опуститься на колени, только не Дмитрия, на свои. Дмитрий на нее смотрит, и Лея точно понимает этот взгляд. — Ручки сюда, — Лея протягивает руки, а мужчина их ощупывает, мнет когда-то свежий порез на ладони. — Некрасивые. А глянь туда, — указывает пальцем, и сам лицо Леи поворачивает. — Рамочка, рамочка.
Это ее рамка. В рамке фотография, большая, яркая. И Лея смотрит на чьи-то откровенно разведенные ноги, на чьи-то руки в кадре. Лея глаза не закрывает.
— Парнишам нравится, — шепчет Лее на ухо Дмитрий. — Знаешь, как хорошо идет. А всего-то щелкнул и пошел, — его рука опускается ниже, больно ухватывает грудь. Лея тяжело дышит, слышит сквозь свои вздохи, стоны Маратика. — Говорил же, портрет повешу. Твой. Не обманул.
— Это, — Лея вбирает воздух, — хорошо.
— Хорошо, — мужчина отклоняется, бренчит ремнем. И Лея внутренне усмехается. Она второй раз за день слышит этот звук, второй раз сидит на коленях. Но не так, совсем по-другому. — Так-то вафлершей быть незазорно. Правда, Серый? Правда, — ремень расстегивается. — Ну? Приступай.
С тем же звуком, что и ремень, бренчит пистолет. Выстрел.