9
Лея опускает пистолет. Рука болит, выстрел отдает в плечо, но Лея стоит прямо, а вот Серый лежит, не двигается. За руку Дмитрий пытается ухватить, но Лея разворачивается и направляет пушку ровно на его лицо. Сзади слышатся крики, кажется, бегут остальные пацаны. Их немного, Люшка слышит по шагам, а сама не дергается.
— Спокойно, спокойно, — приговаривает мужчина, ладони вверх поднимает.
— Завались.
— Кто научил? — Дмитрий говорит, чуть наклоняется вперед, но Лея щелкает затвором, и мужчина откланяется обратно, поглядывает на пацанов. И Люшка разворачивается, бегло осматривает человек пять, ухватывает Дмитрия за воротник, вдавливает пушкой прямо в выбритый висок, залезает на диван, упирается коленями в спинку, потряхивает мужчину. Нервничает? Не успевает. А Маратик рядом сжимается, стонет, потирает ослабшими руками ребра, живот, опухшие глаза открывает. Почти. Один открыть не получается.
— Сам же мне мелкой показывал, нет? — Лея говорит Дмитрию на ухо.
— Ты бы знала, как в штанах тесно, — посмеивается Дмитрий. А Лея на пацанов смотрит, думает, думает, соображает. Главное — это Маратик. — Че, родная? Выстрелишь?
— Не провоцируй, — пинает ногой, вжимает пистолет. А пацаны поднимают Серого, тот удерживает плечо. Не насмерть. Лея почти жалеет. — Девочек твоих сам обслужишь, если надо. Ты же мотал на зоне, правильно? Мотал, мотал. Че, фраер, может, петухом был?
— Фильтруй базар, вешалка.
— Кто-кто? Может, мне в твоих пульнуть? В кого-нибудь точно попаду, — Лея косит взгляд на Маратика, а тот пытается подняться, еще не до конца понимает, где он находится. Лея губы поджимает — Марат сам не встанет, не дойдет.
— Люшка, давай кончай с прелюдиями. Ты же отсюда не уйдешь. Да и братюне твоему каталка б не помешала, — Дмитрий рукой ухватывает колено Леи. Лея за его рукой следит и быстро направляет пистолет к ногам Дмитрия. Выстрел, промахивается. А мужчина смеется. — Ты б зря пулями не разбрасывалась.
— В голову не промажу, — пушка снова у виска. — Руку убрал.
— Заебала. Давай так, мы твоего мелкого в больничку отвезем. А ты пистолет опустишь, успокоишься, хлебнешь чего покрепче. Слово пацана даю, что буду нежен. По рукам?
— Нихуя, — Лея посмеивается, нервно, рвано. — Да я лучше сама глотну свинца.
— И папку твоего трогать не будем. И Универсам тоже. А всего-то долг отдашь, и все рады, — рука его тянется по колену вверх, а Лея опустить пистолет не может, в магазине пуля одна, промазать легко, а дальше никак.
— Долги закрыты.
— Не все, — скользит рукой. — Хочешь секрет открою? Только на ушко.
— Больше двух, говорят вслух. Слишком борзой для того, кто...
— Борзой? — перебивает. — От дочки шлюхи слышу. А тылы прикрывать надо, этому тебя не учили?
Лею сзади ухватывают за руки, палец сползает с курка и последний выстрел уходит в никуда, в люстру. Осколки осыпаются на пол, свет где-то гаснет. А Лея брыкается, после чего получает твердой рукой по лицу. С размаху, со всей силы. Так, что у Леи на несколько секунд темнеет в глазах. И она все равно брыкается, Дмитрий ей руки заламывает, опрокидывает на диван, наваливается всем телом, слюнявит подбородок, а Лея головой вертит, за что ей тут же прилетает, сильнее прежнего.
— Исполнять чушпанам будешь, когда на улицу выброшу, поняла? — удар. — Спокойно-спокойно. Синяки будут, — держит за щеки, цокает. Лея вжимается головой в диван, дышит часто, хрипло. — Ты по-хорошему не хочешь. А если так?
И Марата поднимают с пола. Лея задирает голову, выгибается, предпринимая заведомо неудачные попытки вырваться. Марат повисает в руках мужчин. Такой маленький, побитый. Щелкает ножик. Ножик у Марата под ребрами.
— Нет, нет, нет, — шепчет Лея. — Стойте, стойте. Хватит! — вскрик. — Я согласна, — разворачивается к Дмитрию.
— Ну целуй тогда, — Дмитрий нависает над ней, его цепочка на груди с крестом покачивается. А Лея жмурится, не чмокает, просто губами прислоняется к губам Дмитрия, слышит, как Маратик слабо ее зовет, отговаривает. Лея срывается на плач, тихий, незаметный. — Это разве так целуют? Всему учить надо.
Лея мычит от боли, разбитую губу прокусывают, чужие губы на ее губах. Мычание расценивается ошибочно. И мужчина облизывает ее шею, Лея смотрит на Марата.
— Бревно. Люшка, давай поактивнее.
— Дима, — зовет. Мужчина прерывается всего на секунду, поднимается, чтобы расстегнуть юбку Леи. — Сначала Маратика. Маратика уведите, прошу. И я сама.
Дмитрий дергает юбку, снимает с Леи и молча кивает пацанам. Те уводят Марата, а тот обессиленно пытается ногами остановиться, бормочет что-то невнятно, на Лею одним глазом смотрит, а Лея ему улыбается. Улыбается, пока Маратик не скрывается за дверьми.
Марата выбрасывают из ресторана, дверь закрывают. А Марат пытается подняться, но падает, сгибается, опирается о чью-то машину и в дверь бьется, но та закрыта. И Марат, придерживая сломанную руку, тащится. Тащится до первой телефонной будки. В голове лишь — только бы, только бы мелочь нашлась, чтобы позвонить.
Дмитрий снимает свое пальто, кофту, остается в одной майке и присасывается к шеи Леи с новой силой. А Лея слезы вытирает, всхлипы теряются, находятся нервные болезненные смешки. Дмитрий хмурится, отклоняется.
— Совсем ебанулась?
— Помазок, — Лея откидывается головой на диван. — Раз Грязь, все грязным должно быть, да?
— Ты, блять, о чем?
— Тебе не сказали? — Лея улыбается. — Я же под Кащеем хожу.
— Пиздишь.
— Сосется он намного лучше. А трахает как, — Лея тянет не улыбку — оскал. А Дмитрий сплевывает, хватает Лею за волосы, бьет наотмашь, и еще раз, и еще. Пока Лея не перестает смеяться, замолкает, чувствует, как Дмитрий останавливается, гремят осколки люстры, волосы тянутся. И снова удар, удар. Кажется, мужчину кто-то оттягивает, кричит. Лея разлепляет глаза, видит лишь пол и чьи-то ботинки. Дмитрия и еще. Блестящие, дорогие, штаны такие, синие. Разговор мешается, в ушах звенит. Дмитрий приседает к Люшке, держит ее за порезанные где-то осколками волосы.
— Что мать, что дочь, — шипит. — Семьи захотелось? А, Люшка? Че молчишь? Может, мне тебе зубы выбить, чтоб сосала лучше? За кого поставилась-то? Они тебе даже не родня. Не родня тебе они, поняла? Всей толпой твою мать ебали, — отталкивает ее. — И усатый, и щуплый не братья, слышишь? Мать твоя гулящая была. А батя помазок. Не жить, ни тебе, ни твоему Универсаму, ни бате. Забирай ее. Хотя погодь. Привет Кащею. Долг отдавать деньгами будешь.
Дмитрий встает. И Лея почти не чувствует боли, когда ее пинают по животу, по лицу. Потому что Лея закрывает глаза, потому что Лея закрывает глаза.
Адидас врывается в больничку, оглядывается по сторонам. Со стороны доносятся крики:
— Куда пошел? Э! Да что с вами делать.
Из коридора выбегает Маратик, держится за загипсованную руку, упирается в скамейку. А Вова к брату подлетает, обнимает. Дверь больнички снова открывается. Растрепанная пожилая медсестра из палаты выходит, всплескивает руками.
— Шпана, — подходит к регистратуре. — Вызывай ментов, — говорит.
— Девочки, — Кащей просовывает руку через стекло, опускает чужую руку с телефонной трубки. — Ща уйдем.
— Вова, — недовольно бормочет Маратик. — Я в норме.
— Ты ахуел? — Вова дает мелкому подзатыльник, отчего Марат тут же морщится от боли.
— Вон пошли, — повторяет медсестра.
— Да пойдем мы, пойдем! — срывается на крики Вова и подхватывает Марата под руку, ведет к выходу. — Дуры.
И дверь захлопывается, прерывая женские крики. Марат вырывается из рук Вовы, идет вперед. Кащей его за шкирку ловит.
— Куда попехал? — Кащей толкает Марат обратно к брату.
— Там Лейка, — Маратик снова рвется, Вова его в машину сажает. — Вы оглохли? — кричит.
Кащей усаживается за руль, а Вова к Марату на задние.
— Сначала домой. Домой, говорю, дебил. Диляра вся извелась.
— Я не поеду! — Маратик бьет дверцу машины ногой.
— Э! Аппендикс, хорош мою тачку, — встревает Кащей, разворачивает машину. — Где Лея? Эй, болезный!
— Ресторан К. К, — морщится.
— Грязь, блять, — Кащей крутит руль. — Одним туда нельзя, но не успеем. Блять, Люшка. Люшка.
Вова бросает взгляд на Кащея, взгляд хмурый, настороженный, но сам Маратика держит, изредка гладит по перевязанной голове, молчит. Люшка? С каких пор? А Кащей не слышит парней сзади, не слышит того, как ему сигналят редкие машины, на самом деле, он не слышит даже своих мыслей. Руки вцепились в руль, а взгляд спокойный, нет, твердый.
Машина подъезжает к краю дороги. Кащей не глушит мотор, тут же выходит, лицо его освещается светом ментовских мигалок. Кащей огибает тачки, его останавливает один из сотрудников. Кащей его руки сбрасывает.
— Туда нельзя, — говорит парень. — Расследование идет.
Кащей рвется вперед, сзади подбегает Адидас, оглядывается.
— Сиди, дебил! — кричит Марату. — Дядь, че тут произошло? — ухватывает Кащея за рукав.
— Не ваше дело, пошли отсюда, — кивает.
— Э! Повежливее, повежливее, — раздается за его спиной мужской голос. Высокий усатый мужчину, в костюме, в очечках, отодвигает за плечи мента, сам встает перед Кащеем и Адидасом, а сзади бежит Маратик. — Че надо, пацаны? При делах?
— Лейка, Лейка где, — Маратик тяжело дышит после бега, его останавливает Вова, со вздохом за голову отталкивает, держит за олимпийку.
— Вы че, огородники? — улыбается мужчина. — Ильдар Юнусович, — руки не протягивает. — Вы кто?
— Сестру потеряли, — отвечает Адидас. — Ильдар...
— Юнусович, — повторяет мужчина.
— Да че вы развели, — громко начинает Кащей. — Эй, дядь, — кивает Ильдару. — Девчонка здесь?
— Какая?
— Лейка. Лея Матурина, — отвечает за Кащея Маратик.
— А, — тянет Ильдар Юнусович. — Кем вам приходится?
— Сестра, — снова отвечает Маратик, а Вова на него недовольно оборачивается.
— Сестра, значит. Ну пройдемте, — мужчина рукой указывает.
— Куда? — хмурится Адидас.
— Куда-куда? В участок. Постреляться любит ваша, — Ильдар ухватывает Адидаса за локоть, тот рвется. Ильдар со вздохом машет ментам, Маратик что-то кричит. Кащей на ухо только Вове говорит:
— Поезжай, Люшка там скорее всего. Я проверю ее хату.
Вова кивает, а Кащей быстро уходит, не слушая крики Ильдара.
Квартира пуста, дороги тоже, пацаны с коробки разбредаются, унылые, злые, завтра снова соберутся, будут искать, а Кащей выруливает, останавливается, прислоняется лбом к рулю, устало засовывает сигарету в рот, спичка ломается, а Кащей на нее несколько секунд смотрит и срывается, бьет со всей силы по рулю, психует, выходит, выдыхает морозный воздух. Пальто защемила дверь. Ничего, и дверь тоже получила. Кащей поднимается по лестнице, снова пробует зажечь спичку — получается. Но Кащей не закуривает, застывает, смотрит на укутанную в какие-то лохмотья девушку у двери. Сидит, завалившись на бок, не разобрать слепленных грязью волос. Кащей сначала думает, что ошибся, надеется. Но знакомый ровный нос, опухшие разбитые губы — Лея. Пальцы обжигаются спичкой, Кащей кидает ее в сторону, в несколько шагов преодолевает лестницу, приседает на корточки перед Леей.
— Люшка, эй, — аккуратно убирает с лица обрезанные волосы, где-то длинные, где-то совсем короткие, нащупывает пульс — жива. — Давай, осторожно. Осторожно, — приговаривает, поднимает Лею на руки, дверь с трудом открывает, ключи на тумбочку кидает, проходит прямо в ботинках, кладет Лею на матрас, уходит. А Лея морщится, щурится, издает чуть слышные звуки. Кащей возвращается, уже без пальто и шапки, с бутылкой спиртного, включает свет.
— Маратик, — тихо говорит Лея, а Кащей шустро с нее какую-то куртку снимает, морщится, кидает на пол.
— Тихо ты, Маратик в порядке. А ты, — осматривает полуголую Лею. — Блять, Лея. Сиди. Сиди здесь, — уходит. Лея слышит, как шумит вода, переворачивается, сползает с матраса на пол, стягивает ботинки, колготки. — Да что ты делаешь? Не шевелись, — Кащей ставит на пол тазик с водой, бросает губку и помогает Лее ровно усесться. — Глотни, — Лея отклоняет голову от бутылки. — Блять, да легче же будет, — Лея мотает головой. — Да епт твою.
Кащей набирает в рот водки и прислоняется губами к губам Леи, ждет, пока та не закашляется и не глотнет. Лея тяжело дышит, голова заваливается на бок, Кащей ее удерживает, смачивает губку, пытается не смотреть на побои, а только убирает грязь с лица девушки. Делает это осторожно, чуть дыша, а сам челюсть сжимает, Лея морщится. Кащей ей помогает еще глотнуть водки и продолжает убирать грязь, распутывает волосы. А Лея открывает глаза, смотрит на мужчину, что стирает кровь с ее губ, и улыбается. Рана снова открывается, но Лея этого не замечает.
— Че лыбишься? Больная, — набирает губкой воду.
— Волновался?
— Че с волосами?
А Лея выдает тихий смешок. Такой болезненный, немного разбитый.
— Так модно теперь, — отвечает Люшка. — Женихов отбоя не будет.
— Вижу, отбивалась, — Кащей спускает губку чуть ниже лица, замечает следы, на секунду останавливается, но продолжает убирать грязь, молчит. А Лея смотрит на его лицо, на нахмуренные брови, на поджатые губы, сосредоточенный взгляд. Ей было бы противно, а он ничего не говорит, только стирает следы растаявшего снега, земли.
— Ты не спросишь?
— Будь ласка, помолчи, — отклоняется назад к тазику.
— Говорил, что выебут, — продолжает Лея, пытается поймать его взгляд, но Кащей на нее не смотрит. — Как у вас там по правилам? Клеймо, да?
— Те рот заклеить?
— Я, может, для улиц теперь, — но Кащей Лею прерывает, почти горланит:
— Зачем тебе встречаться с ним. Куда че-то там спешить тебе, — перекрикивает Лею, что все пытается что-то сказать.
— Ты меня слышишь? — повторяет девушка.
— Ты замуж за него не выходи, ты замуж за него не выходи, — Кащей совсем на Лею не смотрит, напевает, напевает громко, по-мальчишески, почти по-детски. Лея злится, ухватывает Кащея за руку. Кащей замолкает.
— Мне ничего не сделали, — говорит Лея, а голос подводит, дрожит.
— Я спрашивал? Не ебет, — Кащей оставляет одну руку в хватке Леи, а другой уже в мутной воде моет губку, возвращает к Люшке.
— Не ебет? — Лея вскидывает брови. — А если бы. Если бы сделали? Это же приговор. Тут либо мылом веревку мазать, либо собирать манатки и...
— Лея, — Кащей ее прерывает, все равно не смотрит в ее глаза, но говорит ровно, негромко. — Все в порядке.
— В порядке? — чуть слышно. — Да мне от самой себя тошно, блять. Я...
— Ты замуж за него не выходи, ты замуж за него не выходи, — продолжает Кащей, мол — разговор окончен, помолчи. А Лея молчать не хочет, она стряхивает руки Кащея, пинается, задевает тазик, и вода разливается по полу. Кащей молча поднимается, уходит и возвращается с новой водой, кидает тряпку на пол и снова приседает к Лее. Лея отмахивается, сжимается, всхлипывает, вздрагивает. Кащей терпеливо выжидает, пока Лея успокоится, смачивает губку. — Истерить хватит, — держит за руку.
— Ты же делаешь это, потому что я сестра, да? Сестра Адидаса. Анекдот. А я им и не сестра. Ну? Че молчишь?
— Да похуй, — впервые находит ее взгляд. А у Леи подбородок дрожит, она наклоняется и упирается лбом в грудь Кащея, не плачет, дышит тяжело, устало. Кащей вздыхает, смотрит в ободранный потолок, Лею тянет к себе, по голове гладит.
— Я не хочу одна. Не хочу, — слабо, надрывно. — Всегда одна. А Вова, а Маратик. Я их обманула, получается.
— Я тоже один, мне тоже поплакать? Ты замуж за него...
— Перестань, — Люшка ухватывается руками за черную рубашку. — Перестань, пожалуйста. Я так ненавижу. Ненавижу это. Ненавижу записи на стенах, пацанов ваших, братков. Ненавижу. А Вову люблю, Маратика люблю, — чуть слышно. — Если бы мы... Я хотела вместе. Вместе, — повторяет. А в комнате становится тихо, только дырявые окна посвистывают. Кащей обнаруживает в своих руках Лею. Просто Лею. И ободранные волосы, избитые руки, плечи, лицо, такое все несоразмерно маленькое и хрупкое по сравнению с ним. И злость берет, и какое-то до этого момента неизвестное чувство. Ощущение собственной беспомощности, жалости. Руки грубые, мозолистые, широкие, чуть подрагивают, кончики пальцев, мокрые, опускаются на голые плечи, скользят по гладкой коже. И как-то все это по-новому. По-новому так, что Кащей непроизвольно утыкается носом в ее макушку, чертит линию от виска ко лбу, отрывисто вздыхает.
— Прости, — Кащей не уверен, что Лея его слышит. Но она слышит и притихает, даже задерживает дыхание. Вова никогда такого не говорил. — Я больше не буду. Шутить так.
И это мелочь, сущий пустяк. Он произносит это «прости», будто бы не на его груди набиты тысяча и одна татуировка, будто бы не он только сегодня утром раздавал тумаки пацанам, будто бы не он приучил когда-то мелкого Турбо, а тогда Валеру, к «пацаны не извиняются». Слово теряет свой смысл, а Кащей теряет себя в этой комнате.
— Мне больно, — шепчет Лея.
— Где? — Кащей отрывается от девушки, беспокойно оглядывает ее.
— Живот, вот тут, — проводит рукой по животу. — Он пнул. Сильно очень.
Кащей хмурится, наклоняется и так естественно и просто целует в указанное место. Лея то ли выдыхает, то ли так звучно улыбается, а после откидывает голову на матрас, не отпускает одной рукой рубашку мужчины. Чувствует, как ее аккуратно укладывают, как накрывают одеялом, как стихает сердце, отбивающее в виски. Свет гаснет, а Кащей усаживается с краю, ловит чужие болезненные хрипы, держит в руках губку, будто бы та может чем-то помочь, и крутит в голове одну и ту же песню. Лишь бы не думать, лишь бы не думать.
Вова выходит с Маратиком из полицейского участка. Останавливается у входа, удерживая мелкого за куртку, закуривает. А Марат на него исподлобья хмуро смотрит, вырывается, идет вперед.
— В машину сел, — громко говорит Вова, а Марат останавливается, разворачивается.
— Тебе вообще плевать на Лейку? Она, может, уже мертвая лежит где-то...
— В машину, блять, — чуть жестче повторяет. — Диляра с батьком даже мусоров припахали, чтоб тебя найти. А ты по дискачам. О последствиях совсем не думаем? А вот они, — разводит руками в стороны, зажимая сигарету во рту. — Посмотри. Нет, ты посмотри, Маратик. Хотел быть пацаном?
— Я хотел защищать! — кричит Маратик. — Я думал, что мы...
— Че ты там думал? Всем поебать, абсолютно. Ты со своими хотелками пулю словишь, раньше чем рот откроешь. А я сказал. Жопу свою. В машину. Живо.
Марат смотрит на брата, губы поджимает, выдерживает тяжелый взгляд и все равно направляется в другую сторону. Вовина рука его быстро находит, хватает за шиворот, грубо встряхивая, направляет к машине, в салон кидает. А Марат пытается вырваться, но с гипсом получается совсем плохо. Вова за руль садится.
— Лейка, — только начинает Марат.
— Лейку менты и так ищут. Чтоб срок дать. А у тебя мать волнуется. Рот закрыл! Как еще жив остался, — ключ дергано поворачивает, машину заводит.
— Она же сестра, — не успокаивается.
— Я сейчас, — поворачивается всем корпусом к младшему, замахивается, — уебу, чтоб в отключке до дома доехал. У пацанов так бывает. Привыкай.
Марат ждет, пока Вова развернется обратно, и обессиленно пинает сидение.
***
— Не дергайся, — Кащей поворачивает голову Леи. — Ща красоту наведем.
Лея сидит на табуретке, в самой грязной ванне на свете. Волосы мокрые, лицо недовольное, скорченное. А Кащей стоит сзади, с ножницами, расчесывает слепленные пряди гребешком, режет что-то.
— Да налысо проще, — бурчит Лея. — Все равно уродка.
В растянутой майке, чужих мужских трусах, без бюстгальтера, чуть сгорбленная. Лея не узнает свое лицо в мутном зеркале. Смывая остатки прошлого дня, Лея думала, что горячей водой, нет, кипятком, сможет что-то исправить, отодрать каждый кусочек, где противно. А противно везде. Когда-то длинные блестящие волосы падают на пол. Кащей режет сосредоточенно и в то же время почти невдумчиво, будто бы стричь кого-то, Лею, для него обыкновенное занятие.
— Пообкусали тебя знатно, конечно. Чем хоть?
— Люстрой, — тихо отвечает Лея, сдергивает заусенцы на пальцах. — Я так долго отращивала.
— Ну началось, — вздыхает Кащей, отходит от Леи и плюхается на край ванны. Лея головы не поднимает на него, уныло пальцы перебирает, а ножницы почему-то все равно щелкают. Люшка замечает на полу не только свои волосы, а чьи-то еще. Кудрявые. Лея быстро голову вскидывает, смотрит на Кащея.
— Ты чего делаешь? — Лея вскакивает, берет Кащея за руку, останавливает его. А тот вытягивает еще одну кудряшку на своей голове, продолжает резать. — Эй! Хватит.
— Че хватит? Не одной тебе модной хочется быть, — режет, не глядя, совсем неаккуратно. — Девочки, знаю один салон, там сделают все ну песня. Такой причесон замутили, ну как вам? — дразнится, встряхивает то, что и прической назвать нельзя. — Ну? А ты развела, — так же, как и себе, треплет волосы Леи. — Все, давай, — чуть Лею в сторону рукой отодвигает и сам на табуретку плюхается, Лее ножницы протягивает. — Ну? Че ждешь?
И Лея ножницы берет, выжидает несколько секунд, гребешок с раковины забирает, расчесывает спутанные кудри. Кащей молчит, Лея тоже. Лея старается, почему-то чувствует, что ей доверили не ножницы — что-то важнее. И щелкает лезвие, щелкает дверь. Лея прерывается, в коридоре слышится шорох. Кащей хлопает себя по коленям, поднимается, ворчит:
— Кто там без стука, епт твою, сейчас, — выходит.
Лея выглядывает за дверь и не успевает улыбнуться при виде Вовы, потому что Вова злой, помятый, видно, что не спавший всю ночь, Кащея бьет по лицу, Лею не замечает. А Кащей почти падает на пол, удерживается, опираясь руками о стены коридора, и от следующего удара отклоняется. В ответ не бьет.
— Ты че, блять? — Кащей защищается попавшейся под руку ложкой для обуви, а Вова наседает. Лея дергается в их сторону, но Кащей ей взглядом — стой. И Лея останавливается, ничего не говорит. Вова чувствует заминку, вырывает ложку из рук Кащея, ударяет ею его по животу. Кащей сгибается, а Вова его к стене прижимает и руки заворачивает, скрючивает.
— Кто под кого ходит, а? Кащей, я не понял. Все улицы в курсе, а я один такой. Уебу. Уебу нахуй, слышишь? — Вова встряхивает Кащея, почти шипит.
— И тебе доброе утро, блять, — Кащей не дергается, не вырывается. — Ты о чем, инвалид?
— Люшка, да? Ты когда успел? Я ему всю душу, рассказал, что Лея, — но Кащей Вове договорить не дает, прерывает, чтобы лишнего не сказал при девушке.
— Иди проспись, воняешь хуже дяди Толика.
Вова под дых ударяет Кащея.
— Я Лею искал всю ночь, пока ты, морда блатная, не просыхал. Сестра, не сестра. Тебе похуй абсолютно, да? Тебе лишь бы присунуть, как всем твоим шлюхам.
— Ты ахуел? Когда я твою блохастую трогал? — чуть смеясь, спрашивает Кащей, хоть и морщится от боли.
— Это ты мне скажи, блять. Если не сестра, все, похуй, так?
— Без меня, меня женили, сука, — Вова Кащея разворачивает, замахивается для нового удара, но падают ножницы из рук Леи. Негромкого грохота хватает, чтобы Вова повернул голову и увидел Люшку. Лея пятится назад, кажется, уже почти плачет, ей хватает сил, чтобы негромко спросить:
— Ты знал?