2
Утро в доме Чхве выдалось на удивление тихим. Сквозь плотные шторы в комнату Джи Ён пробивался рассеянный свет — серый, туманный, как будто день сам не знал, стоит ли начинаться. Она медленно открыла глаза, вслушиваясь в отдалённые звуки кухни. Где-то внизу гремела посуда, скрипел нож о доску, мягко шипело масло. Мать, как всегда, вставшая раньше всех, готовила завтрак.
Сон ещё не отступил окончательно, но девочка уже встала. Холодный пол обжёг босые ступни, и она слабо поморщилась. Потянулась к школьной форме, аккуратно развешенной на спинке стула, как по негласному ритуалу. Всё должно быть безупречно — и рубашка, и жилет, и галстук. Дочь Чхве Чан Хи не могла позволить себе выглядеть небрежно. Не потому, что отец сказал, а потому что он никогда ничего не говорил. Его молчание требовало большего, чем любые слова.
Она спустилась по лестнице медленно, чувствуя, как деревянные ступени поскрипывают под ногами. На кухне пахло омлетом с сыром и крепким чёрным кофе. Мать, в фартуке с вышитым узором, улыбнулась, едва заметив дочь. Она всегда улыбалась — нежно, будто пыталась уравновесить тот холод, что витал в этом доме.
— Доброе утро, Джи Ён, — сказала она, аккуратно ставя тарелку на стол. — Поешь перед школой. Ты вчера так поздно вернулась.
Отец сидел напротив — молча, с газетой в руках. Он не смотрел на них, но его присутствие ощущалось в каждом сантиметре комнаты. Безупречный костюм, дорогие запонки, резкий аромат одеколона. Глава семьи. Тень над всем. Джи Ён села, не поднимая глаз.
— Спасибо, — тихо сказала она и взяла вилку.
Молчание повисло между ними. Оно не было неприятным. Оно было привычным, как утренний туман за окном. Она чувствовала взгляд отца, хотя он ни разу не поднял глаз. Наверное, он уже знал, куда она ездит по вечерам. И с кем. Знал, но не говорил. Не осуждал. Только наблюдал, выжидал. Он гордился ею. Но в его мире гордость не выражалась словами.
Джи Ён доела быстро. Ритуал закончился. День начинался. А вместе с ним всё то, что происходило за пределами этого тихого, выверенного дома.
— Я в школу, — произнесла коротко.
— Удачного дня, — мягко сказала мать.
Отец не ответил. Лишь снова взял газету. Но она знала — слышал. Как всегда.
Она закрыла за собой дверь, и улица будто встретила её другим воздухом. С оттенком пыли и гудящего, ещё не начавшегося города. Здесь всё было иным, чем внутри: прохладнее, жёстче. На крыльце — тот самый момент между домом и внешним миром, между утренним молчанием и ролями, которые нужно разыгрывать снова и снова.
На ней была форма школы Канхак — бордовая, строгая, как будто специально скроенная для того, чтобы подчёркивать дистанцию. Юбка с ровными складками, белая рубашка с узким воротником, тёмная жилетка, значок на лацкане. Всё сидело безупречно. Джи Ён поправила край манжета — привычным жестом, машинально, будто зацепила саму себя за нитку порядка, к которому приучили с детства.
У дома уже ждал водитель. Машина стояла у обочины — чёрная, лакированная, как отполированная клетка. Мужчина вышел, открыл заднюю дверь, не говоря ни слова. Он всегда был таким. Немым, как фон в её жизни. Только кивок. Только короткий взгляд.
Он стоял чуть в стороне от машины. В тени высокого клена, по обычаю подперев руки за спиной. Его фигура — немного согбенная, с медленным, но чётким движением головы была такой же знакомой, как запах материнских пирогов или скрип ступеней на заднем крыльце. Пак Сон У, дедушка Сон У, как она его называла когда-то в детстве, был с ней с самого начала. Ещё до того, как она научилась выговаривать своё имя.
Он открыл дверь, точно вымеряя момент, и улыбнулся одними глазами. Вежливо, сдержанно, но с тем особенным теплом, которое никогда не менялось.
— Доброе утро, Джи Ён, — произнёс он мягко, слегка наклонив голову.
— Доброе, дедушка, — так же тихо ответила она и скользнула внутрь машины.
Каждое утро — один и тот же ритуал. Его руки держали руль с аккуратной внимательностью, как будто он вёл не машину, а что-то бесценное. Он знал, как она любит, чтобы окно было чуть приоткрыто. Что она не переносит запах дешёвого кофе. Что, когда она молчит, лучше не задавать вопросов.
Он был с ней, когда она впервые пошла в детский сад. Когда она получила первую грамоту. Когда её трясло после собраний отца, и она, пятилетняя, прятала лицо в его старом вязаном шарфе. Он был частью семьи — не официально, но гораздо глубже и прочнее, чем многие по крови.
— Всё хорошо сегодня? — спросил он, повернувшись через зеркало.
Она кивнула. Врать ему было привычно, но внутри сжалось.
— Да, всё в порядке, дедушка.
Он ничего не сказал. Просто слегка нажал на газ, и машина плавно скользнула по дороге, унося её навстречу новому дню, где уже ждали чужие взгляды, непрошеные угрозы и один человек, с которым она не хотела работать — но должна.
Город скользил за стеклом — вывески, лица, асфальт, утренние ритмы, которым она не принадлежала. Никогда не принадлежала.
Джи Ён смотрела в окно. В её голове ещё звучали последние слова Бэк Джина.
«Объединись с Сон Джэ. Он уже в курсе. Отказов не принимаю, Джи Ён.»
Она всё ещё не знала, как чувствовать себя рядом с ним. Он был слишком живым, слишком свободным. Раздражающе вальяжным. И всё же умным. Опасно умным. Таким, кому верить нельзя, но и игнорировать его тоже невозможно.
Машина свернула на знакомую улицу. Школа уже виднелась впереди. Здание с колоннами, строгий фасад, застывший над зелёными деревьями. Канхак. Мир, где правила важнее желаний. Где улыбка — это щит, а молчание — способ выжить.
Сегодня всё изменится. Сегодня она начнёт искать предателя. Вместе с ним. С Сон Джэ.
Ей было тревожно. Не страшно, она давно перешагнула страх. Но внутри что-то сдвинулось, будто на старых часах — лёгкий, еле слышный щелчок перед тем, как стрелка пойдёт в другую сторону.
Она вышла из машины, словно выпав из теплого кокона. Мягкой тишины салона, запаха ветхих перчаток дедушки и приглушённого гудения мотора. Улица перед Канхакской академией уже гудела жизнью: кто-то смеялся, зажав рюкзак под мышкой, кто-то торопливо отвечал на звонок, а кто-то как и она — просто стоял, молча впитывая утро, в котором не было ни покоя, ни простоты.
Всё было на месте — как и всегда. Только вот внутри всё сдвигалось, гудело, скрежетало.
Она повернулась к дедушке. Он всё ещё сидел в машине, глядя вперёд, будто проверял, нет ли опасности в мире, в котором она должна была жить. Уловив её взгляд, он слегка наклонил голову — как всегда, строго и сдержанно, но с таким пониманием, что этого было достаточно.
— Я приеду в три, как обычно, — сказал он, не повышая голоса.
— Хорошо. Спасибо, дедушка.
Она шагнула прочь. Камни под ногами хрустнули. Голоса стали громче. Ветер чуть сдвинул пряди волос, и она на секунду замерла — будто хотела остановить этот день, перешагнуть его, не проживая. Но не могла. Сегодня они начнут поиски. Сегодня она будет рядом с Сон Джэ.
И где-то в самой глубине почти незаметно холод скользнул по позвоночнику. Не от страха. От предчувствия.
Она вошла в ворота школы.
Она шла, не поднимая глаз, пока не оказалась в сердце школьного двора, между шумом и ветром, между первой и второй звонками, между желанием исчезнуть и необходимостью остаться.
Колонны старого здания тянулись вдоль фасада, отбрасывая длинные утренние тени, будто сторожи времени, хранящие каждый шаг, каждый взгляд, каждое предательство, случившееся за последние годы. Она привыкла к ним. Привыкла к ощущению, что за каждой колонной кто-то может скрываться.
Но не ожидала, что сегодня за одной из них будет он.
Сон Джэ.
Он стоял, прижавшись спиной к мрамору, будто это единственное, что удерживало его от рассыпания. На нём была простая чёрная футболка, обнажающая ключицы и шею, поверх — школьный пиджак, чуть небрежно, слишком бордовый на фоне чёрного. Волосы растрепаны, как будто он только что проснулся или не спал вовсе.
Он не улыбался. Просто смотрел. В упор. Ровно, спокойно. Как будто уже знал, что она подойдёт. Как будто ждал.
Она замерла. На секунду. Как камень, отброшенный ветром к краю воды, не решившийся прыгнуть. Сердце не забилось чаще. Оно будто наоборот затаилось, втянулось в себя, ожидая, что будет дальше.
Он поднял бровь. Уголок губ чуть дрогнул — то ли от иронии, то ли от усталости.
— Доброе утро, принцесса, — произнёс он, голосом, в котором было больше равнодушия, чем желания впечатлить.
Как будто они были просто одноклассниками. Просто знакомыми.
Как будто не собирались сегодня начать охоту на того, кто сдал их всех.
Она подошла ближе.
И день, начавшийся с запаха завтрака и голоса матери, снова сменил цвет.
— Я же сказала тебе, меня так не называть, — тихо, ровно, даже без раздражения.
Но он услышал. Она видела, как на секунду напряглись мышцы у него на челюсти. Как будто слово задело глубже, чем ей казалось возможным.
Он усмехнулся. Почти лениво, с тем особым оттенком, от которого её всегда поднималась волна злости где-то под рёбрами. И всё равно, он наслаждался каждой секундой тишины между ними.
— Ладно, детка, — проговорил он с нарочитым акцентом на последнем слове. — Так пойдёт?
Она не ответила сразу. Просто смотрела. В упор. Так, что даже он — Гым Сон Джэ отвёл взгляд первым, глянув в сторону с тем самым фальшиво-раздражённым вздохом, будто устал от неё за одну утреннюю минуту.
— Пошёл ты, — тихо. Ровно. Почти холодно, как скальпель.
Он усмехнулся снова, но уже короче. Поджал губы, будто хотел что-то сказать, передумал. Выпрямился, оттолкнувшись спиной от колонны, и сделал шаг к ней почти вплотную.
— Тогда вперёд, Джи Ён. Будем охотиться на крысу вместе. И, кстати, — его голос снова стал ниже, почти хриплый, но насмешка всё ещё щекотала каждую букву. — Ты злишься сегодня. Значит, скучала.
Она не ответила. Только развернулась и пошла к дверям школы, не оборачиваясь.
Пусть он думает, что выиграл.
Но в этой игре с выжженными краями — выигрывал всегда тот, кто молчал до последнего.
Каблуки её туфель гулко стучали по мрамору школьных коридоров, перекрывая собой утреннюю болтовню учеников, шорохи бумаги, звонки и даже шаги учителей. Она не замечала лиц, не всматривалась в окна и не смотрела на доски объявлений. Всё внутри неё было сжато в один глухой ком — злость. Такая, что если бы воздух был плотнее, он бы начал дрожать от её дыхания.
Сон Джэ.
Он появился, как всегда, не вовремя. Влез в её утро, в её мысли, в её пространство, где ему не было места. Его голос всё ещё отдавался эхом внутри — ехидный, ленивый, будто он опять играет в игру, где у неё даже нет фигур на доске. «Ладно, детка...»
Чёртов ублюдок. Он всегда знал, куда ударить. И знал, что она не покажет, как это задело. Потому что Джи Ён была не из тех, кто трескается снаружи. Только внутри. Там, где никто не увидит.
Она толкнула дверь класса, даже не замедлив шаг. Пара взглядов обратилась к ней, но тут же отвернулась. Никто не рисковал задерживаться. У неё было то молчаливое напряжение в глазах, от которого самые шумные умолкали. Она села на своё место, откинулась на спинку стула, пытаясь выровнять дыхание.
Но пальцы выдали. Крепко сжала ручку, как будто это была его шея.
«Мы вместе работаем. Только ради дела», — напомнила себе.
Это ничего не значит.
Просто игра. Работа. Расследование.
И никакая она не принцесса, чёрт побери.
Только сердце, предательски гулкое, всё никак не хотело забыть тот полутон в его голосе. Тот, что звучал, как будто он знал её слишком хорошо.
Уроки шли, как будто кто-то нажал на повтор. Одно и то же. Страницы, доска, мел, шум перелистываемых учебников. Она смотрела в сторону окна, где солнце, не спрашивая разрешения, заливало светом края её парты. В голове — не цифры, не формулы, не слова учителя. Там снова был он. Его голос, его выражение лица, и этот самодовольный блеск в глазах, от которого хотелось врезать, но по-настоящему больно. Чтобы понял.
— Так, тишина, — прозвучал строгий голос у двери.
Класс притих. Вошёл их классный руководитель — мистер Юн, мужчина в очках с чуть сединой на висках, носивший неизменные серые костюмы и пахнущий каким-то ментоловым бальзамом. Он всегда держался строго, но без жёсткости. Его уважали.
— Сегодня будет важное объявление. И пожалуйста, без лишнего шума, — проговорил он, кладя в дневник какие-то бумаги.
Джи Ён выпрямилась, хоть и не была в состоянии сосредоточиться. Объявления, оценки, поручения — сейчас всё это казалось ей ненужным фоном. Где-то глубоко под этой привычной школьной суетой пряталось то, что действительно было важно. Расследование. Предатель. Имя. След. Всё это жгло под кожей, заставляя быть начеку, даже здесь, в тишине класса.
Он поднял глаза, пробежался по лицам учеников.
— Также напоминаю: в следующую пятницу — школьный форум, обязательное участие для старших классов. Особенно тем, кто в студсовете, — он кивнул в сторону Джи Ён. — Вы уже получили темы?
Она кивнула автоматически.
Всё это было неважно.
Всё, что важно где-то за пределами этой школы. Внутри Союза. Под покровом знакомых лиц и ложных улыбок.
Студсовет... конечно. Не то чтобы это было её решением. Скорее обязательной меткой на пути, вымощенном отцовскими представлениями о том, что значит быть «правильной» дочерью. Он сам настоял. Сказал, что это будет полезно. Что быть в числе лидеров — это привычка, вырабатываемая с ранних лет, и лучше, если она закрепится ещё в школьные годы.
«Ты должна уметь влиять, а не просто наблюдать», — говорил он, глядя на неё так, будто рассматривал не дочь, а инвестицию. И, может быть, отчасти гордился, когда видел, как она уверенно держится на собраниях, когда остальные терялись в формулировках. Но Джи Ён слишком хорошо знала, откуда эта уверенность. Не из студсовета. Не из школы. Из другого мира. Из Союза.
Она скользнула взглядом по учителю, по своим одноклассникам. Они обсуждали форум, кто-то что-то шептал о темах докладов. Она сидела, будто в отдельной плоскости. С прямой спиной, с холодными глазами, с маской прилежной ученицы на лице.
Она медленно вдохнула, будто пытаясь прогнать это раздражение.
Отец прав. Всё, что она делает, должно быть полезным. Даже злость.
Прозвенел звонок. Его резкий металлический звук ударил по вискам, словно кто-то нарочно дёрнул её из мыслей, вырвал из замкнутого круга раздражения и навязчивых фраз, звучащих эхом в голове. В классе поднялся шум — стулья заскрежетали, кто-то громко засмеялся, кто-то начал торопливо собирать учебники, перебрасываясь репликами о меню на сегодня. Джи Ён встала медленно, не спеша. Она знала, в столовой никогда не было её любимой еды, и она всё равно поела бы без вкуса, автоматически.
Коридор был наполнен голосами, движением, как поток, несущийся вперёд, но она шла чуть сбоку не толкаясь, не заглядывая ни в чьи лица. Бордовый пиджак сидел на ней идеально, подол юбки ритмично колыхался при каждом шаге. Она чувствовала взгляды — неотрывные, сторонние, те, к которым давно привыкла. Дочь бизнесмена. Девочка со сложным лицом и слишком прямой осанкой.
В столовой было шумно. Запах подогретого риса, жареного мяса и пряных специй смешивался в вязкое облако, от которого слегка мутило. Джи Ён взяла поднос и, молча проходя мимо столов, отметила, кто с кем сидит, кто снова один, а кто неожиданно сблизился. Она всегда наблюдала — это уже было в ней, как рефлекс. Не потому что любопытно, а потому что нужно.
Она присела за один из дальних столиков, у окна. Она отпила воды из стакана и взглянула в телефон.
Сообщений не было. Только уведомление о смене пароля на одном из серверов Союза. Её пальцы замерли над экраном. Внутри снова всё напряглось. Что-то начиналось.
Она только начала есть, отломив вилкой край яичного рулета, когда резкий стук подноса о пластиковый стол прорезал гул столовой. Села не оборачиваясь. Она знала, кто это. Знала по шагам, по запаху — едва уловимому, мятному, как будто он всегда был ближе, чем ей хотелось. Джи Ён медленно подняла взгляд. Сон Джэ. Без тени извинения в лице. Он плюхнулся напротив и уставился на неё с ленивой самоуверенностью, будто она — всего лишь часть пейзажа, из которого он ни за что не собирался уходить.
— Надеюсь, ты не скучала, пока я выбирал, что лучше подходит к твоему настроению. — Он взглянул на свой поднос: острая лапша, рис, пара яичных рулетов.
— Пожалуй, не скучала последние три жизни, — отозвалась она, продолжая есть, стараясь не поддаваться раздражению. — А ты снова здесь. Упрямство или бездарная тяга к деструктиву?
Он усмехнулся, пододвигая свой поднос ближе.
— Назовём это стратегией. Тебя ведь поставили работать со мной. Придётся терпеть. Как минимум — до поимки крота. Максимум — кто знает. Может, и подружимся.
— Слишком громкое слово, чтобы тебе подходило.
Он наклонился ближе, опираясь на стол локтем.
— А ты слишком злишься. Это делает тебя предсказуемой.
— А ты слишком навязчив. Это делает тебя дебилом.
Взгляды столкнулись. Его — колкий, живой, как искра. Её — холодный, обострённый, как лезвие ножа. Он усмехнулся вновь, чуть склонив голову вбок.
— Что, если я скажу, что мне даже нравится работать с тобой?
— Тогда я пожелаю тебе крепких нервов. Потому что я не обязана тебе нравиться, Сон Джэ.
— А ты мне уже нравишься. Особенно, когда злишься. Это, знаешь ли, даже сексуально.
— Попробуй ещё раз сказать что-то подобное и ты пожалеешь, что вообще пересёкся со мной.
Она резко встала, поднос качнулся, еда дрогнула. Воздух вокруг сгустился, как перед грозой. Взгляд её был острым, как лезвие, и на миг показалось, что ещё секунда и она развернётся, врежет по этому подносу, разметав еду, и уйдёт, не оставив после себя даже запаха парфюма. Но в тот момент, когда она уже отступила на шаг, он заговорил. Не громко, не вызывающе. Просто глухо и резко, как будто отбросил всё привычное легкомыслие прочь.
— Сядь. Ешь.
Голос. В нём не было насмешки, не было дерзости. Только металл. Странная, сухая твёрдость, от которой по коже пробежала дрожь. Он не смотрел ей в глаза. Наоборот, медленно положил вилку на стол и скрестил пальцы, будто это был не обеденный перерыв, а заседание. А она — ключевой свидетель.
— Что ты сказал? — её голос дрогнул. Совсем чуть, почти незаметно. Но дрогнул.
— Ты ничего не докажешь, если свалишься от голода. Сначала еда. Потом твои сцены.
Она не двигалась. Мир вокруг продолжал шуметь, кто-то смеялся за соседним столом, кто-то звал друзей с подносами в руках. Но всё это звучало, как будто сквозь вату. Джи Ён смотрела на него. В глаза, где не осталось и следа насмешки. Только требование. Как будто он действительно заботился. Или... как будто ему это было нужно — чтобы она села, чтобы осталась, чтобы не уходила.
— Не смей так со мной разговаривать, — прошептала она.
— Тогда не заставляй, — ответил он, не отводя взгляда. — Ты не из тех, кто ломается от слов. Но ты точно не из тех, кто убегает от еды. Садись, принцесса. Ешь.
Он назвал её снова так — «принцесса». Но уже не с той игрой в голосе, что раньше. Теперь это звучало почти... мягко. Почти как что-то своё, близкое, то, что не отпускалось сразу.
Она не знала, что именно заставило её сесть обратно. Может быть — его тон. Может быть — усталость. А может, что-то в нём. В этом странном мальчишке, от которого всегда пахло жарой.
Она взяла вилку. И не сказала больше ни слова.
Но сердце стучало не в груди. Оно стучало висках. Слишком громко.
Она не стала смотреть на него. Не стала давать ему ни полувзгляда, ни намёка на признание. Лишь сделала очередной глоток воды, медленно опустила стакан, повернула голову в сторону окна, как будто только ради этого сюда и пришла. Посмотреть на уставшие деревья за стеклом.
— Я села не потому, что ты сказал, — бросила она негромко, будто в пространство. — Просто я голодна. Все равно бы поела.
Слова упали между ними, как камешки в тихую воду. Точно выверенные. Холодные. Сухие. Она будто отрезала — отрезала всякую власть, которую он мог бы себе присвоить над ней. Её не подавишь приказами. Не испугаешь резким голосом. Не согнёшь, как ветку под весом снега. Ни за что.
Он чуть усмехнулся. Краем губ, не поднимая взгляда от своего подноса. Но усмешка была не из злости. Не из насмешки. Скорее что-то похожее на интерес. Или, может быть... одобрение?
— Ну раз голодна, — сказал он после короткой паузы, не изменив тона, — тогда ешь нормально. А не ковыряй, как будто еда тебе что-то сделала.
Он вновь ел спокойно, с каким-то почти вызывающим равнодушием. Как будто вовсе не дожидался ответа. Как будто знал, что она не уйдёт. Что останется. И доест. Потому что в ней тоже было что-то от него. Та же холодная злость, то же бешеное упрямство, та же способность заткнуть боль и продолжать.
Она вздохнула, но по-прежнему не смотрела на него. Только отломила кусочек, будто по принуждению самой себя, и опустила глаза в тарелку.
В этой тишине, в этих коротких словах и не сказанных обидах, было куда больше связи, чем во всех спешных прикосновениях. И страшнее в тысячу раз.
— Тут есть кое-какой мужчина, — начал он не спеша, все так же ковыряя вилкой в тарелке. — Его нужно убедить на сделку. Бэк Джин хочет, чтобы ты этим занялась.
Он говорил ровно, без нажима. Но от этих слов всё в ней как будто на секунду застыло. Джи Ён медленно подняла взгляд — так, будто каждое движение требовало усилия. Он, словно почувствовав её взгляд, поднял свой. Их глаза встретились.
Сон Джэ смотрел на неё так, будто видел сразу насквозь. Будто знал, какие мысли пронеслись в голове. Будто заранее предугадывал реакцию. Этот взгляд — тяжёлый, внимательный, лишённый всякой игры был куда опаснее его насмешек.
— Почему именно я? — спросила она тихо, но в голосе не дрогнуло ни нотки сомнения.
— Потому что ты умеешь быть убедительной, — ответил он просто. — И потому что он... любит красивых, умных и хладнокровных. Таких, как ты. Но, тебе нужно и включить дурочку вовремя рядом с ним.
В ней что-то ёкнуло — раздражение, лёгкая брезгливость или, может, злость на то, как легко он произнёс это. Как будто выбрал её, словно пешку, без тени сомнений. Но с другой стороны... разве не так всё и работало в этом мире?
— Ты же понимаешь, — добавил он после короткой паузы, — отказов Бэк Джин не принимает. Особенно когда ставка слишком высокая.
Он не смотрел на неё с жалостью. Не пытался подбирать слова. В его голосе не было ни уговоров, ни приказов. Просто факт, который нужно принять. Как утреннюю тишину или неизбежный холод. Он даже не ждал ответа.
Она сжала пальцы, чувствуя, как что-то внутри сжимается в тугой узел. Хотелось сказать «нет». Хотелось вскочить, ударить кулаком по столу, отвернуться и уйти. Но она сидела — прямо, как и он, будто вызов приняла. Не потому что он просил. А потому что знала: сможет.
— Дай досье. Я сама разберусь, — холодно бросила она, опуская взгляд в тарелку. Это было решение, не просьба. Уверенное, как выстрел. Но стоило ей вновь взглянуть на него, как выражение его лица изменилось.
Он откинулся на спинку стула, с легкой ухмылкой на губах, в глазах промелькнуло что-то опасное, знакомое. Как будто знал, что она скажет именно это.
— Нет, принцесса, — тихо, почти лениво произнёс он. — Я буду с тобой.
В ней что-то дернулось. Она даже не сразу осознала, почему. Может, из-за того, как прозвучало это обращение — «принцесса». Без той нарочитой насмешки, которой он обычно сыпал в её сторону. Или, может, из-за того, с какой естественностью он произнёс «я буду с тобой», будто это уже было решено, будто у неё не было права сказать иначе.
— Я не нуждаюсь в сопровождении, — холодно выдохнула она. — Особенно в твоём.
Он усмехнулся, наклонившись вперёд, медленно, почти по-хищному. Его голос был тихим, но в нём таилась сталь:
— Это не сопровождение. Это — команда. Ты не обязана меня любить, Джи Ён. Ты просто обязана работать эффективно. А со мной эффективнее. Ты это знаешь.
И снова этот взгляд. Пронзающий, тяжелый. В нём не было ни сантимента, ни флирта. Только констатация факта. Жестокого, реального, непрошеного. Она отвела глаза, ненадолго. Но всё внутри уже кипело.
Сон Джэ не давал ей выбор. Как и Бэк Джин. Как и сам Союз.
Он снова откинулся на спинку стула, медленно крутя в пальцах вилку, будто никуда не спешил, будто всё вокруг — школьный шум, обеденный гул, её раздражение было ему до абсурда безразлично. А потом, не глядя на неё, но точно зная, что каждое слово ударит в цель, сказал:
— Сегодня вечером я заеду за тобой. Будь готова к восьми.
Она едва заметно повела бровью, оторвав взгляд от еды.
— Что? — коротко, без эмоций. Но за этой сухостью скрывался лёгкий укол. Он слышал это.
— Встреча будет в ресторане. Придётся выглядеть убедительно, — добавил он с той самой ленивой ухмылкой, что так умело сводила её с ума. От злости.
Он наконец посмотрел на неё. В упор. Спокойно. Словно всё уже решено. Словно она часть его плана.
— Надень что-нибудь... приличное, ладно? Ты ведь это умеешь.
Она сглотнула раздражение. Медленно отложила ложку. Внутри всё горело — от его тона, от навязанного контроля, от ощущения, что её втягивают, как обычно, без права слова.
Но она не сказала ни слова. Просто кивнула, как будто это и правда было её решением.
— Надень сегодня своё бордовое платье.
Она не сразу отреагировала. Вилка в её руке замерла на полпути ко рту. Она подняла на него глаза и попыталась понять, к чему он это. Шутка? Провокация? Очередной способ задеть её?
— Оно тебе идёт, — добавил он после паузы, чуть тише, и на этот раз посмотрел прямо на неё.
Джи Ён чуть прищурилась, будто от солнечного света. Отложила вилку. Медленно, без спешки, словно каждое слово должно было прозвучать с нужной интонацией.
— Это тоже часть плана?
В её голосе слышалась насмешка. Сдержанная, ледяная. Она старалась не выдать смятения. Не показать, как эти слова дрогнули где-то внутри, где-то слишком глубоко. Но он словно почувствовал это. И вдруг перестал играть. Без привычной ухмылки, без колкой интонации, он произнёс — просто, ровно, с такой тишиной в голосе, что сердце у неё будто на мгновение сбилось с ритма:
— Нет. Просто я хочу тебя видеть в нём.
Он не улыбался. Не смотрел вызывающе. Он просто сказал это будто это самое обычное желание. Будто он действительно хотел, чтобы она пришла именно в этом платье. Без подковырок, без целей.
Она не знала, что ответить. Воздух между ними вдруг стал плотным, тягучим, наполненным чем-то недосказанным. Слишком личным. Слишком живым.
Она снова взяла вилку. Сделала вид, что вернулась к еде. Но вкус исчез. Осталось только странное тепло где-то в груди. И его взгляд, который она чувствовала даже тогда, когда уже больше не смотрела в его сторону.
— Тогда в бордовом я сегодня точно не буду, придурок.
Сказала, не оборачиваясь, будто бы между ними не было и намёка на уязвимость. Будто бы его слова не задели, не дрогнули в ней совсем.
Он молча наблюдал. И не улыбался, как обычно. Не отвечал сразу. Только прищурился, слегка откинувшись назад. Спокойно, с ленивой тенью ухмылки, которая больше говорила о том, что он слышал. Совсем не то, что она пыталась сказать.
— Хорошо, — отозвался он тихо. И в его голосе не было ни вызова, ни злости. — Но, думаю, ты всё равно наденешь. Даже если для того, чтобы доказать, что ты делаешь это не из-за меня.
Она подняла на него глаза. Острые, как лезвие ножа. Но за этим взглядом дрожало нечто иное. Слишком живое. Слишком человеческое. Что-то, что сама себе не позволяла назвать.
— Не строй из себя всезнающего, Сон Джэ, — прошипела она, и в этот раз голос её сорвался.
Он не ответил. Только наклонился ближе. Настолько, чтобы она почувствовала запах его парфюма — тёплого, горьковатого, слишком знакомого.
— А ты не строй из себя неприступную.
И ушёл. Оставив её с горьким вкусом на языке и невозможным раздражением в груди.
Слова оставались в воздухе, как след от сигаретного дыма. Легкие. Ядовитые. Долго не рассеивающиеся.